В то утро я заявила: «Либо она уезжает, либо ухожу я». Он молчал. А к вечеру я обнаружила, что не могу войти в квартиру своим ключом — замки сменили.
Дверь открыл он, бледный как смерть.
— Тамара, это мама… Она боится, что ты выгонишь ее ночью…
— Так я и выгоню! Немедленно! Это мой дом!
— Не совсем, — он прошептал, боясь даже произнести эти слова. — Мы подали заявление на раздел имущества. Мама утверждает, что имеет право на долю.
Мир стал рушиться, все поплыло перед глазами. Я уцепилась за дверной косяк.
— Ты… подал на меня в суд?
— Нет! Это мама! Она оформила все сама!
Спорить я не стала. Развернулась и ушла к адвокату.
Суд прошел быстро и предсказуемо. Мои толстые папки с документами — выписки с банковских счетов, договор купли-продажи, где значилась только я — против их слезных речей о «несправедливости» и «семейном гнездышке». Людмила Петровна рыдала во весь голос, изображая изгнанную королеву-мать. Судья смотрел на нее с холодным терпением.