Он заметил, как пальцы жены сжались в кулаки, а губы задрожали от сдерживаемых эмоций. За каждым её словом он чувствовал — стоят годы молчаливых обид, копившихся, словно пыль в забытых уголках дома.
— Ей шестьдесят восемь, Оксана. Она одна. У неё никого нет, кроме нас.
— А у нас есть только мы! — голос Оксаны сорвался на крик, и стеклянные дверцы книжного шкафа дрогнули от напряжения. — Мы ведь только начали жить для себя! Ремонт закончили, мечтать начали… Хотели сад посадить, поехать куда-нибудь вместе. А теперь что? Всё снова сначала? Снова её порядки, её привычки, её вечное недовольство? «Телевизор слишком громко», «не так приготовлено», «не туда поставили»…
Она резко отвернулась к окну, будто желая спрятаться от собственных слов. За стеклом всё тонуло в серой пелене — дождь не прекращался ни на минуту, стирая очертания домов напротив.
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Только равномерный стук капель по подоконнику напоминал о времени — будто дождь отсчитывал секунды их безмолвия.
Виктор поднялся и подошёл к окну. В отражении стекла он увидел жену: хрупкую фигуру с напряжёнными плечами и глазами на грани слёз. Она казалась вырезанной из тонкой бумаги — такая же уязвимая и лёгкая. Он вспомнил день их свадьбы: она тогда светилась счастьем и верой в будущее. Где теперь та девушка, что смеялась над его неловкими шутками и была уверена — им всё по плечу?
— Ты помнишь, как Галина ухаживала за тобой во время болезни? — произнёс он тихо, не оборачиваясь к ней. Перед глазами всплыли те дни: бледная Оксана лежит в постели, а рядом Галина — неутомимая и заботливая, словно часовой на посту: с кастрюлей горячего бульона в одной руке и градусником в другой. — Как она варила тебе супы, стирала бельё вручную… ночами сидела у кровати…