Цветочный магазин — две тысячи триста гривен. Ни одного букета она так и не увидела. Ювелирный салон — восемь тысяч семьсот. Марьяна машинально взглянула на запястье. Никаких новых украшений. Кафе «Шоколадница» — тысяча двести. Потом ещё один ресторан — три тысячи восемьсот. И снова цветы — тысяча девятьсот. Марьяна откинулась на спинку стула, сердце забилось чаще обычного. В уме она быстро прикинула: за месяц ушло около двадцати пяти тысяч гривен на непонятные расходы. Деньги, о которых ей ничего не было известно, и которые никак не касались их совместной жизни или быта.
Её спина выпрямилась сама собой, как по команде. Она аккуратно сложила банковскую выписку вчетверо и положила перед собой на столешницу. Несколько секунд ждала в тишине, пока шум воды из ванной наконец стих — Данило закончил разговор.
Когда он появился в проёме, вытирая руки полотенцем, Марьяна уже сидела за столом с ровной осанкой и спокойно разложенными перед собой листами бумаги. Она не двигалась, просто сидела с ладонями на столе и смотрела в сторону ванной комнаты.
Дверь открылась, Данило вышел, убирая телефон в карман джинсов. Его лицо было расслабленным, почти довольным выражением он шагнул к кухне: взял полотенце с крючка, вытер руки и повесил его обратно. Повернувшись к ней, он заметил Марьяну за столом — перед ней лежала раскрытая банковская выписка так, чтобы он сразу понял её содержание.
Он застыл у порога: улыбка мгновенно исчезла с лица. Взгляд метнулся от листов к жене — та смотрела прямо на него: спокойно, без гнева или истерики; скорее внимательно и сосредоточенно.
— Думаешь, я не замечаю, как ты стал прятать чеки? Как уходишь в ванную с телефоном? — произнесла Марьяна негромко и ровно; каждое слово звучало чётко и веско. Ни крика, ни упрёков — только констатация.
Данило открыл рот было что-то сказать, но она продолжила:
— Ты правда считаешь меня слепой? Или глупой? Думаешь, я не вижу перемен? Как ты суёшь чеки в карман пиджака или исчезаешь в ванной по двадцать минут под шум воды? Как телефон теперь всегда лежит экраном вниз?
Он молчал.
Его словно парализовало неожиданностью начала разговора: без прелюдий и сцен. Он явно рассчитывал на вспышку эмоций — слёзы или обвинения — после чего можно будет всё отрицать или успокаивать её словами о ревности и фантазиях.
Но вместо этого была тишина… И взгляд жены.
Он сглотнул комок в горле и попытался натянуть улыбку:
— Марьяна… О чём ты говоришь? Какие ещё чеки?.. Я просто…
— Не стоит начинать с лжи прямо сейчас, — перебила она спокойно. — У меня есть выписка из банка: ресторан «Прованс», цветы трижды за месяц… ювелирный магазин… Двадцать пять тысяч гривен потрачено неизвестно куда… Хочешь объяснить?
Он попробовал отшутиться лёгким жестом руки и натянутым смехом:
— Ну брось ты… Это всё ерунда! Цветы маме купил ко дню рождения… забыл сказать тебе! А ресторан… мы же корпоратив устраивали! Ты же знаешь наши традиции…
— У твоей мамы день рождения был в феврале,— перебила его снова Марьяна.— Сейчас октябрь идёт полным ходом. И цветов было куплено трижды только за этот месяц… А ювелирный салон тоже для неё?
Данило замолк окончательно; улыбка медленно исчезла с лица без следа.
Он понял: всё проверено до мелочей; обманывать дальше бессмысленно.
Взгляд скользнул куда-то мимо неё.
— Марьяна… Это непросто объяснить…
— Попробуй,— ответила она твёрдо.— Я никуда не тороплюсь.
Она заговорила ровным голосом снова: будто читала список покупок из чека супермаркета:
— Двенадцатого октября – ресторан «Прованс», четыре с половиной тысячи гривен… Мы туда вместе не ходили.
Четырнадцатого – цветочный магазин: две тысячи триста.
Семнадцатое – ювелирный салон: восемь тысяч семьсот.
Никаких украшений я от тебя не получала.
Девятнадцатое – кафе «Шоколадница»: тысяча двести.
Я там даже рядом не была.
Двадцать третьего – снова ресторан: три тысячи восемьсот.
И двадцать шестого – опять цветы: тысяча девятьсот…
Она подняла взгляд:
— Продолжать дальше? Или уже ясно?
Данило опустил глаза вниз.
Он сел напротив неё тяжело; будто ноги подкосились под весом происходящего впервые за долгое время он выглядел растерянным настолько сильно… что даже руки свои не знал куда деть.