Говорили о том, как стремительно мельчает современная литература, о недавнем отпуске родителей Дмитрия и о новых соседях, чья обстановка, по мнению Ольги Викторовны, была «верхом безвкусицы». Дмитрий заметно оживился. Он с готовностью соглашался с матерью, вставлял уверенные реплики в разговор с отцом об экономике и явно старался выглядеть солиднее, значительнее, весомее, чем был на самом деле.
Татьяна Андреевна аккуратно коснулась салфеткой уголков губ, скользнула по гостиной внимательным, оценивающим взглядом и улыбнулась с той мягкой снисходительностью, от которой Марине стало холодно.
— В целом недурно, Мариночка. Очень… практично, — протянула она, едва пригубив вино. — Хотя напольное покрытие, конечно, можно было выбрать классом выше. Этот цвет сразу выдает недорогой сегмент и, простите, сильно упрощает комнату. А занавески… в них совсем нет тонкости. Но ничего страшного, вы еще молоды. Постепенно появятся и нужные вещи, и понимание настоящего вкуса.
Дмитрий натянуто хохотнул и принялся поправлять манжеты рубашки.
— Мам, мы же стараемся, как можем. Ремонт — дело наживное. Сейчас так, промежуточный вариант, сами понимаете. Потом сделаем уже нормально, как следует.
Марина подняла взгляд. Сначала она посмотрела на тот самый ламинат. Потом — на большой тяжелый стол из дуба, за которым они сидели. Его отец Марины мастерил собственными руками почти месяц: вечерами, после работы, в гараже, подолгу выравнивал доски, шлифовал, покрывал лаком. Делал так, чтобы у дочери в новой квартире стояла крепкая, надежная мебель, не на год и не на два, а на долгую жизнь.
И этот «дешевый» пол, и обои, и сантехника, и весь ремонт в гостиной были оплачены до последней гривны из денег, которые ее родители отложили после продажи осеннего урожая. С ранней весны они трудились без выходных, чтобы молодым было легче начать семейную жизнь.
Вина перед матерью и отцом, мучившая Марину весь вечер, вдруг будто выгорела изнутри. На ее месте осталась ясная, твердая злость. Она спокойно положила вилку на край тарелки.
— Знаете, Татьяна Андреевна, давайте все-таки называть вещи своими именами, — произнесла Марина ровно, почти бесцветно.
Дмитрий мгновенно напрягся. Он слишком хорошо знал жену и сразу уловил опасную перемену в ее голосе.
— Марин, ты что начинаешь… Не надо сейчас.
— Я закончу, — перебила она тихо, но в этом спокойствии звенела такая сталь, что Дмитрий тут же осекся. — Ламинат, который, как вы выразились, дешевит гостиную, как и весь ремонт в этой квартире, оплатили мои родители. Более того, первый взнос за это жилье тоже внесли они, еще перед нашей свадьбой. А от вас, если я правильно помню, мы получили старинную вазу. Вещь, безусловно, благородная и с историей, только жить внутри нее, к сожалению, невозможно.
Татьяна Андреевна резко побледнела, а ее осанка стала еще строже, почти деревянной.
— Марина, ты вообще понимаешь, что говоришь? — прошипел Дмитрий, покрываясь неровными красными пятнами. — Зачем ты устраиваешь это представление?
— Я не устраиваю представление. Я возвращаю на место факты, — Марина медленно повернулась к мужу. — Моих родителей сегодня нет за этим столом не потому, что «изменился формат вечера». Их нет потому, что ты попросил меня их спрятать. А я, как последняя трусиха, согласилась на эту мерзость. Сделала это ради того, чтобы вы, Татьяна Андреевна, не морщились при виде их натруженных рук и не вздыхали о том, как печально стираются границы между «своими» и «не своими». Дмитрий стыдится моих родителей. Возможно, и вы тоже. Но стыдиться надо не их, а того, что ты живешь за счет людей, которых презираешь.