«Нет, мама, она работает», — устало произнёс Ярослав.
«Работает!» — презрительно фыркнула Лариса. — «Сидеть за компьютером — это теперь работа? Вот в мои годы…»
Дальше он уже не вслушивался. До него дошло: он оказался между двух огней. С одной стороны — мать, искренне уверенная, что действует во благо. С другой — жена, у которой были все основания сердиться. А он, как обычно, не решался встать ни на чью сторону, боясь ранить одну из них.
Последующие три дня напоминали затяжное перемирие перед бурей. Ганна по утрам уходила в коворкинг и возвращалась поздно вечером, когда свекровь уже ложилась спать. С Ларисой она здоровалась вежливо, но отчуждённо, разговоров не поддерживала и за общий стол не садилась. Та обижалась, жаловалась Ярославу, что невестка проявляет неуважение и что «раньше так себя не вели». Ярослав метался между ними, стараясь сгладить углы, но в итоге только сильнее раздражал обеих.
В субботу всё прорвалось. Вернувшись из коворкинга, Ганна обнаружила, что её рабочего стола на кухне больше нет. На его месте возвышался старый буфет, который Лариса вытащила из кладовки. Ноутбук и документы аккуратно сложили в коробку и задвинули под кровать.
— Где мой стол? — холодно спросила Ганна, войдя в гостиную. Ярослав сидел перед телевизором, а его мать вязала.
— Я его убрала! — бодро откликнулась Лариса. — Он весь вид портил. Буфет куда симпатичнее! А твой компьютер я спрятала под кровать, чтобы не мешался.
Ганна зажмурилась. Медленно сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Спокойствия это не принесло — внутри будто что‑то оборвалось.
— Ты, — произнесла она тихо и отчётливо, — передвинула мою мебель. Ликвидировала моё рабочее место. Не спросив. В моей квартире.
— Это не только твоя квартира! — огрызнулась Лариса. — Здесь живёт мой сын! Я его мать! Я стараюсь, навожу порядок, а ты—
— Ты не стараешься помочь, — перебила её Ганна. Голос звучал ровно, но в нём звенела сталь. — Ты всё подминаешь под себя. Пришла в чужое пространство и начала перекраивать его по собственному вкусу. Даже не поинтересовалась, нужна ли нам твоя помощь. Просто решила, что имеешь право. Потому что ты свекровь. Потому что «знаешь лучше».
Лариса вспыхнула.
— Как ты смеешь так разговаривать! Я старше тебя! Я—
— Ярослав, — Ганна перевела взгляд на мужа, съёжившегося на диване. — У тебя есть два варианта. Либо твоя мама уезжает завтра утром. Либо ухожу я. Ты пригласил её, не спросив меня. Теперь выбирай.
Он раскрыл рот, потом закрыл, снова попытался что‑то сказать. Глаза метались от матери к жене, лицо побледнело.
— Ирина, но это же моя мама… Может, ты просто потерпишь—
— Нет, — отрезала Ганна. — Не потерплю. Я уже неделю фактически живу в коворкинге, потому что дома работать невозможно. Она передвинула мою мебель. Комментирует каждый мой шаг. Даже не считает меня равной. А ты… — голос её дрогнул, — ты ни разу меня не поддержал.
Лариса вскочила.
— Ярославушка, ты слышишь, как она со мной разговаривает? Я всё для тебя делаю! Готовлю, убираю! А она мне в лицо плюёт!
Ганна коротко рассмеялась — глухо и горько.
— Ты готовишь то, что мы не едим. Наводишь порядок там, где он не нужен. Переставляешь вещи, которые трогать не просили. Ты делаешь это не ради нас, а ради себя — чтобы почувствовать значимость, власть, нужность. А мой муж, — она посмотрела на Ярослава так, что он невольно поморщился, — слишком боится сказать тебе об этом.
Она ушла в спальню, вытащила из шкафа сумку и начала складывать вещи. Ярослав бросился следом.
— Что ты делаешь? Куда собираешься?
— К подруге, — резко ответила она. — Мебель верну на место, когда твоя мать уедет. Если уедет.
Он поспешил за ней в коридор, окликая её по имени и пытаясь остановить.