Если вы подадите заявление, он с вами больше никогда не заговорит. И я тоже. И о внуках можете забыть. Мы, между прочим, уже строили планы, а теперь из‑за вас всё рушится.
— О каких внуках речь? — опешила Екатерина. — Вы ведь не собирались…
— Теперь уж точно не соберёмся, — резко перебила Богдана. — Всё, Екатерина, прощайте. И больше не звоните.
В трубке раздались короткие гудки.
Екатерина ещё долго сидела, уставившись на телефон. Идти в полицию? С чем? Сын, который по документам владелец, забрал своё. Да, по‑человечески это подло, больно, почти как нож в спину. Но по закону он чист. Она сама не настояла на переоформлении, поверила на слово. Глупая, наивная.
Теперь дорога на работу занимала больше двух часов: два автобуса, пересадка, толчея. В тот день она, разумеется, опоздала. Начальница, заметив её потухший взгляд, лишь тяжело вздохнула и промолчала. А вечером, добравшись к матери, Екатерина услышала тревожный шёпот:
— Катюша, Тарас сегодня приезжал. Такой сердитый был, по комнатам ходил, будто что‑то выискивал. Я сказала — нет у меня ничего. Он кричать начал, что мы с тобой против него, а потом хлопнул дверью и ушёл. Я так испугалась, думала, сердце не выдержит.
Екатерина обняла мать, провела ладонью по её седым волосам.
— Всё хорошо, мамочка, не бойся. Это я виновата. Не надо было на него так рассчитывать.
Но внутри у неё всё клокотало. Тарас дошёл и до бабушки. До той самой, что встречала его из роддома, отдавала ему последние гривны, а теперь с трудом передвигается и не всегда понимает, что происходит вокруг. И на неё он посмел повысить голос.
Прошёл месяц. Екатерина постепенно привыкала к новому укладу: вставать затемно, трястись в переполненном транспорте, возвращаться измотанной. Ночами она почти не спала, ворочалась и мучительно размышляла: может, стоило уступить? Может, сын прав, называя её эгоисткой? У него семья, сложности, заботы. А она кто? Пожилая женщина, доживающая свой век. Но стоило вспомнить, как он увёз машину, как оставил ту злую записку, как накричал на беспомощную бабушку, — и обида снова поднималась волной, заглушая чувство вины.
Спустя месяц позвонила соседка Тараса — Раиса, с которой Екатерина иногда созванивалась.
— Екатерина, ты… ты вообще в курсе, что у Тараса произошло? — в её голосе звучала тревога.
— Что случилось? — сердце у Екатерины сжалось.
— Богдана от него ушла неделю назад. Собрала вещи и к какому‑то мужчине, с которым познакомилась в ресторане, пока Тарас подработками перебивался. Представляешь? А твой Тарас запил. Вчера весь подъезд слышал, как он орал, что все бабы дуры, и мать его тоже — потому что бросила в трудную минуту. Я уже хотела полицию вызывать. Ты бы ему позвонила, а? Может, хоть немного в себя придёт.
Екатерина долго не отвечала. Жалость шевельнулась в груди, но следом всплыли воспоминания о записке, о заблокированном номере, о перепуганных глазах матери.
— Раиса, спасибо, что сказали. Но он внёс меня в чёрный список. Звонить не стану. Если захочет — сам придёт.
— Да какие там чёрные списки, когда такая беда! — всплеснула руками Раиса. — Он же твой сын!
— Именно поэтому, — тихо произнесла Екатерина. — До свидания, Раиса.
Она ждала, что телефон зазвонит. Но он молчал — Тарас не объявлялся. То ли гордость мешала, то ли он считал, что мать должна сделать первый шаг, раз она его «оставила». Только вот кто кого на самом деле оставил?
Ещё через две недели, когда Екатерина почти смирилась с мыслью, что сына у неё больше нет, поздно вечером — около одиннадцати — раздался звонок в дверь. Она заглянула в глазок: на площадке стоял Тарас. Вернее, почти висел, опираясь на косяк. Необритый, в грязной куртке, распахнутой настежь, хотя на улице было холодно, лицо опухшее.
— Открывай, мать, — прохрипел он, стуча кулаком. — Открывай, слышишь!
Она поколебалась всего мгновение и всё‑таки повернула ключ. Тарас ввалился внутрь, едва удержавшись на ногах, прошёл на кухню и тяжело опустился на табурет.
— Воды налей.
Екатерина молча подала стакан. Он осушил его залпом, зубы звякнули о стекло.
— Радуйся, — бросил он, глядя в угол. — Довольна теперь? Богдана ушла. Квартиру придётся продавать. Машину я продал, деньги разошлись на долги и на её шубу с побрякушками, которые она утащила с собой. Я теперь никто. Почти бомж. А ты сидишь тут и, наверное, торжествуешь.