— Ты снова выкрутил телевизор на максимум, да?
— И что в этом такого, Мария? Маме так спокойнее.
— Ей спокойнее, когда укол сделан вовремя, Богдан. А не когда ты зависаешь перед экраном.
— Только не начинай…
— Начинаю. Потому что я не автомат. Я сурдопереводчица, а не сиделка без выходных. И у меня тоже есть своя жизнь.
— Жизнь… Ты всегда только о себе.
— О себе? Я уже год покупаю твоей маме лекарства. И если ещё раз услышу, что я “о себе”, скажу одно слово: НЕТ.
Мария стояла в прихожей их квартиры на улице Белинского, прижимая к груди папку с бумагами — график инъекций, перечень препаратов, номера поликлиники и частных медсестёр. Эти листы стали для неё почти второй кожей: хрупкие, обязательные, нескончаемые.
Из комнаты донёсся скрип и сиплый голос Екатерины, матери Богдана:
— Мария! Ты где там копаешься? Опять в телефоне зависла?
Мария на мгновение зажмурилась. Ей отчаянно захотелось не откликаться. Просто впервые за долгое время промолчать. Но она знала: тишина обернётся новым витком обвинений, где виноватой окажется именно она.
— Я здесь, Екатерина. Сейчас подойду.
Богдан, сжав челюсти, направился к тумбочке с ампулами. Взял одну, покрутил в руках так, будто это не лекарство, а деталь от прожектора.
Он работал осветителем в театре Днепра — профессия не самая распространённая. Постоянные репетиции, прогоны, монтажи. Домой возвращался поздно, выжатый, и искал простого утешения — диван и экран.
Мария же трудилась там, где люди разговаривают глазами и руками. Она переводила жестовый язык в суде и в городской консультации на улице 8 Марта. Порой проводила онлайн-занятия для начинающих: учила не стесняться, не теряться, слышать сердцем, а не ушами.
В тот вечер у неё был урок. Как всегда, она улыбалась в камеру, показывала жесты, шутила, поддерживала учеников. А за стеной недовольно ворчала свекровь. Мария включила тихую музыку, чтобы в эфир не просочилась чужая раздражённость.
Когда занятие закончилось, она сменила строгую блузку на домашний кардиган. Хотелось самого простого: горячего чая, покоя, и чтобы кто-то спросил: “Ты как?”
Но вместо этого Богдан положил на стол пакет из аптеки.
— Вот. Всё взял.
— Сколько вышло?
— Двадцать семь.
— С каких денег, Богдан?
— Ну… с твоих. Ты же оставляла на карте.
— Я оставляла на лекарства. Конкретные, по списку. А это что? — Мария развернула чек и увидела половину ненужного и отсутствие важного. — Ты серьёзно?
Он посмотрел на неё так, словно она придирается к мелочам.
— Мария, не заводись. Там провизор сказала, что это тоже “нормально”.
Из комнаты донеслось:
— Нормально! Конечно, нормально! Она у вас всегда самая умная! Ничего, сынок, потерпи. И похуже жёны бывают…
Мария вошла к свекрови. Екатерина лежала на высокой кровати; рядом — тумбочка со стаканом, таблетками, пультом, газетой и ворохом записок.
— Принести воды? — тихо спросила Мария.
— Не воды, а нормальную жизнь верни! Это из-за тебя я слегла!
— Вы слегли из-за инсульта.
— Ах, какая умная. Всё знает. А то, что мой сын без детей, потому что ты ему мозг выносишь, об этом ты тоже знаешь?
Мария замерла. Эти разговоры били всегда в одно и то же место — туда, где у неё внутри давно поселилась пустота.
— Я хочу ребёнка, — произнесла она ровно, стараясь не сорваться. — Хочу. И Богдану об этом говорила.
Екатерина усмехнулась.
— Пока я жива — никаких криков в доме. НЕТ. Я и так еле держусь.
Сегодня это слово прозвучало во второй раз. И Мария вдруг почувствовала, как оно меняет смысл: из запрета превращается в опору.
Поздно ночью, когда Екатерина уснула, Мария стояла перед зеркалом и закалывала волосы. Богдан сидел на краю кровати и молчал — так молчат те, кто заранее решил, что разговор им невыгоден.
— Богдан, — начала Мария. — Пять лет. Мы вместе уже пять лет. Я не хочу жить так, будто в нашем браке есть третий человек, который всем распоряжается.
— Это моя мама.
— Я понимаю. Но ты — мой муж. И мне давно не двадцать. Я хочу настоящую семью.
— Мария, ну потерпи. Мама слабая.
— Слабость — не повод унижать. И не повод забывать про уколы и таблетки.
— Я ничего не забываю.
— Сегодня забыл. Вчера перепутал лекарства. Позавчера сказал “потом”. У нас всё откладывается на потом.
Он поднялся и прошёлся по комнате, словно искал место, где можно укрыться от её слов.
— Ты опять раздуваешь драму.
— Нет, Богдан. Драма — это когда человеку больно, а его всё время кормят “потом”. Я устала.
И именно с этой усталостью она встретила утро — решив, что на следующий день поедет к матери, в квартиру на улице Чапаева.