— Артём! — крикнула я вглубь квартиры. Голос прозвучал непривычно тонко, с надломом.
Муж выглянул из кухни с надкусанным бутербродом с докторской колбасой в руке. Он смотрел на меня тем самым спокойным, почти равнодушным взглядом, после которого обычно вспыхивает серьёзная ссора.
— Чего орёшь? Екатерину только уложил, еле укачал.
— Где коляска, Артём? — я неторопливо стянула второй сапог, не отрывая от него взгляда. Внутри всё неприятно подрагивало.
— А, это… — Артём откусил ещё кусок и неторопливо прожевал. — Оксанка заходила. Ей с малым нужно было в центральный парк выбраться. Их старая «трость» развалилась — колесо прямо у подъезда отвалилось. У неё же ключ есть, помнишь? Я сказал: бери, конечно, мы сегодня всё равно дома, у Леси насморк.
Я смотрела, как он жуёт, на крошку хлеба, прилипшую к губе. И почему-то думала о складских накладных. Если товар уходит без подписи — это уже кража. Если водитель берёт фуру «прокатиться» — это уголовная статья. А когда родная золовка выкатывает из квартиры вещь за восемьдесят пять тысяч гривен — по мнению Артёма, это просто «бери, конечно».
— Ты вообще понимаешь, что это за коляска? — я заговорила тихо, отчеканивая каждое слово. — Это лимитированная серия. Белая экокожа. Амортизаторы, которым противопоказан гравий. Богдан почти вдвое тяжелее нашей Леси. Он её просто угробит.
— Екатерина, не начинай, — поморщился Артём и скрылся на кухне. — Это моя сестра. Не чужая же. Пару часов покатает и привезёт назад. Тебе жалко, что ли? Она же не корову увела.
Я подняла с пола розового медвежонка. Силикон был ледяным. Оксанка всегда брала без спроса — ещё когда мы жили у свекрови, она пользовалась моими лаками для ногтей, могла доесть спрятанные конфеты и потом пожать плечами: «Я думала, это общее». Но коляска — это уже слишком.
Я достала телефон. Руки вдруг стали твёрдыми, будто деревянными. Набрала номер золовки. После пятого гудка Оксанка наконец ответила. В трубке слышались детские крики и шум машин.
— Да, Екатерина, привет! — голос звучал бодро, даже с вызовом. — Артём сказал, ты уже дома?
— Оксанка, верни коляску. Немедленно.
— Ой, началось… — она причмокнула, похоже, ела мороженое. — Мы только до парка добрались. Богдан так сладко уснул, будить не стану. К вечеру привезу, не развалится твоя карета.
— У тебя пятнадцать минут, чтобы вызвать такси и доставить её к моему подъезду. В том состоянии, в каком забрала.
— Да иди ты, Екатерина, — хохотнула она. — Совсем со своей логистикой с ума сошла. Это вещь брата, он разрешил. Всё, у нас тут белочки.
Связь оборвалась. Я ещё минуту смотрела на экран. На кухне Артём шумно пил чай. Он был уверен, что я сейчас поворчу, поплачу и пойду варить суп. Он всегда так думал.
Я надела куртку.
— Ты куда? — крикнул он.
— За своим имуществом, — ответила я и закрыла за собой дверь.
Я прекрасно знала этот парк. И знала Оксанку. По аллеям она гулять не станет — направится к пруду, где сейчас стройка и временные настилы из досок, потому что «там вид красивый для фоток». Я вызвала такси. В голове автоматически щёлкал внутренний счётчик, как на работе: время подачи, маршрут, возможный ущерб.
Очаков в апреле — это либо пыль, либо вязкая чёрная грязь. Центральный парк как раз ремонтировали. Я выскочила у главного входа и почти бегом направилась к аттракционам. Увидела её сразу. Оксанка сидела на лавке, закинув ногу на ногу. Наша белоснежная коляска стояла рядом — прямо в луже из талой воды и строительной пыли.
Богдан вовсе не спал. Он стоял в грязных сапогах прямо на сиденье, обтянутом дорогой белой кожей, и тянулся к ветке. Оксанка в это время увлечённо делала селфи, вытягивая губы.
Я подошла без слов. Взялась за ручку и резко потянула коляску на себя.
— Эй! Ты что творишь?! — Оксанка едва не выронила телефон. — Ребёнок же упадёт!
— Слезай, Богдан, — спокойно сказала я. Мальчик испуганно посмотрел на меня и спрыгнул, оставив на сиденье два чётких чёрно-коричневых следа.
Я перевела взгляд на раму. Глубокая царапина на алюминии — видимо, она задела строительный забор. Внутри всё окончательно окаменело.
— Ты совсем с ума сошла, истеричка? — Оксанка вскочила, пытаясь перехватить ручку. — Артём разрешил! Квартира общая, вещи тоже!
— Артём эту коляску не покупал, Оксанка. Её приобрела я. И разрешения выносить её из дома не давала.
— Ой, напугала! И что дальше? Укусишь? — она демонстративно толкнула коляску плечом, стараясь меня оттеснить. — Мы ещё гуляем. Не устраивай сцену.
Я посмотрела на неё. Оксанка была уверена, что ей всё сойдёт с рук. В её мире «семейное» означало отсутствие правил: можно брать чужое, портить, грубить — и прикрываться родством.
Я достала телефон и набрала 102.