Я перевела взгляд на Артёма. Таким я его видела бессчётное количество раз — когда он клятвенно обещал разобраться с протекающим краном и так и не притрагивался к нему, когда «случайно» забывал купить продукты, когда позволял своей матери заявляться к нам в семь утра без предупреждения. Он неизменно расплачивался моим удобством ради собственного душевного равновесия.
— Артём, — я переложила телефон в другую руку и трижды нажала на кнопку блокировки, — если ты не прекратишь, я укажу в протоколе, что ты содействовал незаконному изъятию вещи. Тебе действительно хочется проходить как соучастник?
Муж запнулся. Этот мой тон он знал прекрасно — на работе от него робели даже бывалые дальнобойщики.
— Ты это всерьёз? — выдохнул он. — Родную сестру под статью подводишь?
— Я отстаиваю границы своей семьи, — кивнула я в сторону коляски. — Хотя, похоже, семьи у нас уже нет, если для тебя нормально отдать вещь нашего ребёнка на растерзание Оксанке.
Владимир дописал первую страницу и поднял глаза.
— Итак. Доказать кражу будет затруднительно — супруг подтверждает, что передача была с его согласия. А вот самоуправство — вполне вероятно. Статья 19.1 КоАП Украины. Если хозяйка настаивает на повреждении имущества, добавится ещё один пункт. Гражданка Оксанка, пройдёмте к машине для установления личности и оформления протокола.
— Никуда я не пойду! — Оксанка попятилась, но Владимир спокойно, хотя и твёрдо, взял её под локоть.
— Придётся. Иначе добавим неповиновение законному требованию сотрудника полиции. Решайте.
Богдан сорвался на пронзительный крик. Артём стоял рядом, его буквально трясло от ярости и беспомощности. Он смотрел на меня так, будто я только что уничтожила наш дом собственными руками.
— Ты об этом пожалеешь, Екатерина, — тихо произнёс он. — Мама этого не забудет. И я тоже.
— Переживу, Артём. Зато мне больше не придётся находить свои вещи в чужих лужах.
Я взялась за ручку коляски. Колёса вращались тяжело — песок забился в подшипники. Не оглядываясь на крики золовки, которую усаживали в патрульную машину, я покатила её к выходу из парка. Внутри царила странная, холодная ясность.
У ворот я остановилась, достала влажную салфетку и принялась стирать чёрные следы от Богдановых сапог. Песчинки въелись в перфорированную кожу. Слой за слоем я снимала грязь, пока салфетка не стала почти угольной.
Я понимала, что вечер предстоит тяжёлый: звонки от свекрови, обвинения, угрозы разводом. Артём не поймёт — он никогда не различал «доброту» и «безответственность». Для него я — истеричная женщина, раздувшая скандал из-за «куска пластика». А для меня это была граница. Сегодня уступлю коляску — завтра из квартиры вынесут всё, что сочтут «общим».
Я заказала грузовое такси — не хотела пачкать салон обычной машины этой испачканной рамой. Ожидая, наблюдала за мамами, проходящими мимо с такими же колясками. Чистыми. Невредимыми.
— Девушка, у вас мишка упал, — окликнула меня пожилая женщина со скамейки.
Я подняла розового грызунка. Грязь забилась в складки силикона. Я долго тёрла пятно пальцем, но сероватый след так и остался на мордочке.
Дома стояла гнетущая тишина. Артём не вернулся — поехал в отделение выручать сестру. Леся спала в кроватке, раскинув руки, не подозревая, какие сражения кипят из-за её «транспорта». Я затащила коляску в ванную.
Сняла все съёмные чехлы и поставила деликатный режим стирки. Раму пришлось отмывать под душем. Вода стекала в слив серой мыльной массой, смешанной с песком Очакова. Я водила губкой по алюминиевым трубкам, и всякий раз, когда натыкалась на царапину, внутри что‑то болезненно сжималось.
Телефон не умолкал. Лариса звонила уже в двенадцатый раз. Я вытерла руки полотенцем и ответила.
— Ты… ты чудовище, Екатерина! — голос свекрови дрожал от ярости. — Оксанка в полиции, у неё давление подскочило, Богдан напуган до заикания! Тебе не стыдно? Это всего лишь вещь! Мы бы её вымыли, починили!
— Лариса, — я присела на край ванны, глядя на мокрые колёса, — вы бы её не восстановили. Царапину на анодированном алюминии маркером не закрасишь. И экокожу нельзя просто «отмыть», если в неё втерли дорожную соль. Но дело не только в этом. Оксанка вошла в мой дом без разрешения и взяла то, что ей не принадлежит. Это называется кражей, как бы вы ни пытались назвать это по‑семейному.
— Какая кража?! Артём позволил! Он глава семьи!
— Артём — мой муж, а не мой опекун. И распоряжаться вещью, которую купила моя мать, он не вправе. Оксанка получила протокол по статье 19.1. Штраф там до пятисот гривен, но это лишь начало. Я подаю гражданский иск о возмещении ущерба. Экспертиза оценит стоимость восстановления и утрату товарного вида.
— Ты с нами судиться собралась? — Лариса задохнулась. — Да мы тебя уничтожим! Артём подаст на развод, останешься одна в своей квартире, будешь со своей коляской обниматься!
— Пусть разводится, — сказала я и удивилась, насколько легко прозвучали эти слова.