— Мать… — её голос дрогнул и превратился в жалобный, трепещущий стон. Это была безукоризненная актёрская игра. — Мама, он меня выгоняет… Да… Прямо сейчас… С ребёнком…
Алексей выслушивал эту холодную, ужасную ложь, и ни один мускул на его лице не вздрогнул. Он не поднял руку. Он не прогнал её. Он всего лишь поставил условие. Но в её восприятии, в её реальности, это превращалось в акт жестокого насилия.
— Он кричал на меня, мама… Да, ударил… Нет, не меня — по столу, но так, что я чуть не умерла от страха… Говорит, что у него никого нет, а сам… сам чек из кофейни принёс, сидел с другой женщиной… Мам, что мне делать? Он сейчас нас выгонит на улицу…
В этот момент Алексей сдвинулся с места. Не резко, не агрессивно. Он сделал два медленных, тяжёлых шага навстречу ей. Ирина инстинктивно прижалась к кухонному гарнитуру, прикрывая телефон рукой, её глаза широко раскрылись от внезапного, животного ужаса. Но он не собирался её трогать. Спокойно, почти нежно, взял телефон из её ослабевших пальцев. Она не сопротивлялась.
Он взглянул на экран, на текущие секунды разговора с контактом «Мать», и нажал на кнопку громкой связи.
— …ПОДОНОК! Я ТАК И ЗНАЛА! НИЧТОЖЕСТВО! РУКИ НА ТЕБЯ ПОДНЯЛ, ДА?! ВЫГНАТЬ МОЮ ДОЧЬ РЕШИЛ?! Я ЕГО С ЗЕМЛЁЙ СРАВНЮ, ТВАРЬ!
Голос тёщи, усиленный динамиком телефона, ворвался в кухню, словно сирена воздушной тревоги. Он был оглушительным, наполненным ядом и слепой, материнской яростью. Ирина застыла, глядя на мужа широко раскрытыми глазами. Она не ожидала такого поворота. Её оружие обернулось против неё.
Алексей поднёс телефон ближе к губам. Он не стал перекрикивать тёщу. Терпеливо дождался, когда она захлебнется от нехватки воздуха, и заговорил. Спокойно, ровно и поразительно чётко.
— Здравствуйте, Людмила Сергеевна.
В трубке на мгновение воцарилась тишина. Его тон был настолько неуместным, настолько выбивающимся из общей картины, что сбил её с толку.
— Да, это я, Алексей. Я никого не выгоняю. И вашу дочь тоже. Пока. Я просто хочу, чтобы вы кое-что узнали, раз уж стали участником нашего разговора. Спросите у своей дочери, почему она уже два года не желает выходить на работу. Спросите, почему я трудюсь на двух местах, чтобы оплачивать ипотеку за эту квартиру и все её капризы. Спросите у неё, почему каждый день она обвиняет меня в изменах с женщинами, которых не существует.
Ирина попыталась выхватить у него телефон, но он просто отодвинул руку в сторону. Её лицо исказилось от бессильной ярости.
— НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ОБМАНЫВАТЬ МОЮ МАТЬ! — закричала она, переходя на визг.
— А теперь про сегодняшний чек, Людмила Сергеевна, — продолжил Алексей, полностью игнорируя жену. — Я купил кофе старику, который помогал мне разгружать стеллажи. Его зовут Пётр Иванович, ему шестьдесят два года, у него трое внуков. А ваша дочь решила, что это моя любовница. Как и вчера, когда мне звонил бригадир по работе. Как и на прошлой неделе, когда от меня пахло духами из разбитой коробки. Я больше так не могу, Людмила Сергеевна. Этот спектакль окончен. Так что да, я сказал ей, что если это не прекратится, она поедет жить к вам. Насовсем.
— КАК ТЫ МОЖЕШЬ… ОНА ВСЮ СЕБЯ ВАМ ОТДАЛА! ОНА С РЕБЁНКОМ СИДИТ! — вновь разразился голос в трубке.
— ВРАНЬЁ! ОН ВСЁ ВРЁТ, МАТЬ! ОН МЕНЯ ПРОСТО НЕНАВИДИТ! — поддержала её Ирина, уже не пытаясь изображать жертву, а просто вопя от злости и унижения.
Алексей держал телефон на вытянутой руке между собой и женой. Два женских голоса — один из динамика, другой прямо перед ним — слились в сплошной, невыносимый вой. Они обвиняли, проклинали, оправдывались, перебивая друг друга. Он перестал слушать слова. Он слушал этот звук — звук окончательного, бесповоротного распада. В нём не было ничего, кроме ненависти. Молча наблюдая, как его семья уничтожает сама себя в этом оглушительном, бессмысленном скандале, он осознавал, что назад пути нет. Вообще…