— Она плакала, Мария. Моя мама плакала. Она сказала, что ты её ненавидишь, что хочешь разрушить нашу семью.
— Роман, я вовсе не испытываю ненависти к твоей маме. Я просто мечтаю о том, чтобы у нас был собственный угол, свои устои и своя жизнь. Разве это так много — хотеть быть хозяйкой в своём доме?
Он промолчал. Мария заметила внутреннюю борьбу в его взгляде — между привычной покорностью матери и осознанием того, что жена говорит разумные вещи. Кто победит — она не могла предугадать.
— Мария, я не способен сделать выбор между тобой и мамой, — наконец произнёс он.
— Я и не прошу тебя выбирать. Я прошу лишь обозначить границы. Твоя мама взрослая женщина. Она справится с тем, что будет приходить к нам по приглашению, а не тогда, когда ей захочется.
Роман поднялся и направился на кухню. Некоторое время он стоял у окна, наблюдая за вечерним двором.
— Знаешь… — проговорил он негромко, — когда я был ребёнком, мама всегда решала за меня: как одеваться, с кем общаться, куда поступать учиться. Мне казалось это нормальным. Думал: все мамы такие.
— А потом?
— Потом я стал взрослым человеком. Женился. Но она… она так и не остановилась. До сих пор пытается управлять моей жизнью. А я… позволяю ей это делать.
Мария подошла ближе и встала рядом с ним.
— Мы можем всё изменить. Вместе.
Роман повернулся к ней лицом; глаза его блестели от слёз, которые он сдерживал.
— Она будет обижаться… будет звонить со слезами… пытаться надавить на жалость…
— Конечно будет. Но это её выбор — манипулировать чувствами сына. А наш выбор — строить свою семью и не поддаваться давлению.
Следующие недели напоминали осаду крепости: Галина звонила по десятку раз в день; приходила под дверь и нажимала кнопку домофона; писала сыну сообщения о том, как он предал родную мать ради «этой женщины». В ход пошли родственники — они звонили Роману с увещеваниями «опомниться».
Но Роман держался стойко. Впервые в жизни он сказал матери: «Мама, я тебя люблю, но прошу уважать наши с Марией границы». Это далось ему нелегко: каждый разговор с матерью оставлял его вымотанным до предела — но он продолжал стоять на своём.
Мария была рядом всё это время: без упрёков вроде «я же говорила», без злорадства или давления — просто поддерживала мужа молча или словом там, где нужно было слово поддержки. Они вместе начали посещать психолога; тот помог Роману осознать простую истину: любовь к матери может сосуществовать со здоровыми личными границами.
Прошло три месяца. Галина полностью не отступилась — было бы слишком просто надеяться на это сразу. Но перемены произошли: теперь она звонила заранее перед визитом; всё ещё критиковала блюда Марии — но делала это мягче и осторожнее; поняла главное — если продолжит давить сильнее обычного — рискует потерять сына окончательно.
В одно из воскресений Мария и Роман неспешно завтракали на кухне: никто не торопил их делами или претензиями извне; утреннее весеннее солнце заливало комнату тёплым светом через окно.
— Представь себе… вчера мама сказала мне… что твой борщ стал вкуснее прежнего! — сказал Роман вполголоса, намазывая масло на тост.
— Правда? — улыбнулась Мария.— Это почти как комплимент!
— Для неё это целый прорыв!
Они оба рассмеялись легко и искренне. Финал их истории был далёк от сказочного хэппи-энда: свекровь не превратилась вдруг в добрую бабушку из книжек для детей… Но она начала считаться с их правилами жизни вдвоём.
И главное поняла Мария одно: терпеть то, что причиняет боль годами,— вовсе необязательно; иногда достаточно одного решительного «нет», чтобы поменять всю свою судьбу.
Она взглянула на мужа рядом за столом… На уютную кухню… На солнечные пятна света на стене… И впервые за три года ощутила себя дома по-настоящему… Это чувство стоило всей той борьбы за себя и своё право быть счастливой женщиной в своей семье…