Он посмотрел на Кристину с выражением отвращения, будто только в этот момент заметил в ней нечто отталкивающее, что прежде ускользало от его взгляда. — Да, похоже, ты права. Я действительно ошибался.
Ошибался катастрофически, когда решил, что из тебя может выйти нормальная жена — та, что способна создать семью, а не только гнаться за сомнительными достижениями и самоутверждаться за мой счёт! Людмила ведь с самого начала что-то такое чувствовала. Она женщина умудрённая опытом, жизнь прожила — людей видит насквозь.
Она мне говорила: «Дмитрий, приглядись к ней внимательнее. Эта твоя Кристина вся в себе. Ей не до семьи — ей бы только карьеру строить да книжки умные читать. Уюта от неё не жди, тепла тоже». А я тогда не послушал! Поверил в какие-то современные идеи о партнёрстве!
А какое может быть партнёрство, если один хочет одного, а другому нужно совершенно иное? Когда один старается строить общее будущее, а другой всё разрушает своими упрёками и нежеланием хоть немного поступиться своими убеждениями?
Кристина слушала его молча; её лицо становилось всё более каменным. Губы презрительно скривились. Она медленно покачала головой — словно услышала очередной набор штампов.
— Вот как теперь? Значит, я во всём виновата? Это я рушу отношения? Это мне чуждо понятие «семьи» по-твоему… точнее сказать — по мнению твоей мамы? — она прошлась по комнате уверенными шагами; усталость исчезла без следа — осталась лишь холодная решимость и ярость.
— А ты никогда не задумывался, Дмитрий: может быть дело вовсе не во мне? Может проблема в твоей детской неспособности признать очевидное: мир не крутится вокруг тебя и твоих рубашек! Женщина — это не приложение к мужчине или его матери! У неё есть свои желания и цели… И давай представим: у неё есть право на мнение! Твоя мама меня «видела насквозь»?
Да она просто чувствовала угрозу своему абсолютному контролю над тобой! Видела во мне соперницу — ту самую женщину, которая могла бы научить её Дмитрия думать самостоятельно и самому завязывать шнурки!
Она подошла к шкафу — тому самому месту, где всё началось. Её взгляд упал на ту злополучную голубую рубашку: она всё ещё висела на вешалке сиротливо и нелепо. Кристина сняла её с плечиков; ткань под пальцами показалась тонкой и холодной.
— Вот она… — сказала она спокойно и протянула рубашку Дмитрию двумя пальцами так же брезгливо, как держат что-то неприятное. — Забери свою реликвию. Символ твоей «настоящей заботы», образец порядка по версии Людмилы. Может быть повесишь её в рамочку?
Как напоминание о том идеале жены из маминых грёз… И о том ничтожестве вроде меня! Наслаждайся своей материнской опекой! Мне от тебя больше ничего не нужно: ни сравнений бесконечных с ней… ни упрёков… ни тебя самого – вечного мальчика под маминой юбкой!
Дмитрий инстинктивно отпрянул от рубашки как от чего-то опасного. Его лицо исказилось смесью ярости и брезгливости. Слова Кристины вместе с этим жестом стали последним ударом.
Он увидел в её взгляде ледяную непримиримую ненависть – такую сильную и чужую ему – что внутри стало тревожно.
— Ты… ты вообще неспособна заботиться ни о ком кроме себя самой! — выдохнул он сквозь зубы; каждое слово звучало как плевок яда. — Ты пустая эгоистичная кукла! Людмила была тысячу раз права: никакого толку от тебя нет! Только претензии да унижения!
Ни тепла тебе дать нельзя… ни понимания дождаться! Я лучшие годы потратил на то, чтобы сделать из тебя человека – женщину!.. А ты так ничему и не научилась! Тебе никогда не понять настоящего смысла семьи или любви!.. Настоящего женского счастья!.. Ты навсегда останешься одна со своими книгами да гордыней!
Он резко отвернулся от неё – больше не желая видеть её лицо или слышать голос. В комнате повисло тяжёлое молчание – гнетущее сильнее любых слов.
Это была уже не просто пауза после ссоры – это было ощущение окончательного разрыва между ними: пропасти без моста назад.
Слова этой сцены были разрушительными – они стирали даже те редкие светлые моменты прошлого между ними… Теперь они стояли рядом физически – но были бесконечно далеки друг от друга душой: чужие люди с ожесточёнными сердцами.
Скандал завершился вовсе не примирением или попыткой понять друг друга… Он закончился полным отчуждением без шанса вернуться назад.
Точка невозврата была пройдена окончательно…