— Кем ты себя выставишь — это исключительно твои трудности, Назар, — Екатерина поднялась из-за стола, подхватила тарелку и отодвинула её в сторону. Аппетит исчез, еда стала поперёк горла. — Обещал ты — значит, и расплачиваться тебе. Хочешь — продавай часы, хочешь — подрабатывай по ночам. Но мои деньги трогать не смей.
Назар тоже встал. От прежней расслабленности не осталось и следа — вместо неё появилось что‑то тяжёлое, хищное. Он шагнул вперёд, перекрыв ей путь к раковине, и навис сверху, пытаясь задавить одним своим видом, как делал уже не раз.
— Похоже, ты забыла, как устроена семья, — процедил он, и в голосе зазвенела раздражённая истеричность. — В семье всё общее. Один котёл, один организм. Здесь нет «твоего» и «моего». Что приходит на карту — принадлежит нам обоим. Сегодня зарабатываешь ты, завтра — я.
— Завтра? — Екатерина усмехнулась, не отводя взгляда. — Твоё «завтра» длится уже два года, Назар. Два года разговоров о поиске себя, о «недостойных предложениях» и о том, что «талант нельзя разменивать». А в реальности я оплачиваю ипотеку, коммуналку, продукты и твои прихоти. Ты живёшь за мой счёт и ещё пытаешься указывать, как мне распоряжаться тем, что остаётся.
— Не смей меня упрекать! — рявкнул Назар, покрываясь красными пятнами. — Я не живу за твой счёт! Я развиваюсь! Ищу нишу, чтобы открыть дело и обеспечить нас на годы вперёд! А ты вместо поддержки считаешь каждую гривну, как на базаре. Тебе самой не противно быть такой мелочной?
Он заметался по кухне, размахивая руками, словно артист провинциального театра, играющий роль оскорблённого благодетеля.
— Давай по фактам, Екатерина, — резко обернулся он, ткнув в неё пальцем. — На прошлой неделе ты купила крем. Сколько он стоил? Пять тысяч гривен? А новое пальто в прошлом месяце? Ещё двадцать? Ты спускаешь наши общие деньги на тряпки и косметику, чтобы красоваться перед коллегами. А тут речь о здоровье! О живом человеке! У Галины грыжа, ей больно ходить! А ты жалеешь бумажки?
— Эти «бумажки» — это моя жизнь, — тихо, но твёрдо ответила Екатерина, ощущая, как внутри поднимается холодная ярость. — Это мои бессонные ночи, мои переработки, мои нервы. Я донашиваю старые сапоги с протекающей подошвой, пока ты оплачиваешь себе премиум‑аккаунты в играх и заказываешь пиццу, когда мне некогда готовить. И тот крем — первый подарок самой себе за полгода.
— Да кому нужны твои подачки самой себе?! — Назар с силой хлопнул ладонью по столу, и солонка подпрыгнула. — Ты эгоистка, Екатерина! Законченная! Думаешь только о собственном удобстве. «Сапоги у неё протекают»… Смешно! Ты зарабатываешь достаточно, чтобы нам обоим жить нормально. Просто ты не умеешь вести бюджет. Твоя беда — жадность. Ты превратилась в скупую стерву, готовую удавиться за гривну.
Он приблизился вплотную, пахнув жареным мясом и застарелым перегаром — видимо, пиво он сегодня тоже пил, пока она работала.
— Слушай внимательно, — его голос стал тихим и угрожающим. — Завтра утром деньги должны быть переведены Галине на карту. Или снимешь наличные и отдашь мне. Я не позволю тебе меня позорить. Моя Галина поедет в санаторий — и точка. Плевать, что ты там себе запланировала. Ремонт подождёт. Ванная никуда не денется. А здоровье матери ждать не станет.
— А если я не переведу? — Екатерина скрестила руки на груди. Ей вдруг стало любопытно, насколько далеко он готов зайти.
— Если не переведёшь… — Назар прищурился, оглядывая её так, будто искал уязвимое место. — Тогда придётся серьёзно обсудить твоё поведение. Ты ведь не хочешь, чтобы я пересмотрел своё отношение к нашему браку? Я тоже не железный. Жить с женщиной, которая ненавидит мою Галину и жалеет для неё кусок хлеба… Я могу не выдержать. Кому ты потом будешь нужна? Разведёнка, тридцать пять лет, без детей, с тяжёлым характером. Думаешь, очередь выстроится?
Екатерина смотрела на него и не узнавала. Куда исчез тот весёлый и внимательный парень, за которого она выходила замуж пять лет назад? Оболочка прежняя, а внутри будто поселился паразит, высасывающий из неё силы и радость. Он всерьёз считал своё присутствие подарком. Искренне верил, что статус мужа даёт ему право распоряжаться её жизнью.
— Ты сейчас всерьёз грозишь мне разводом? — уточнила она, чувствуя, как под усталостью и разочарованием поднимается злая, почти весёлая решимость.
— Я не грожу, я предупреждаю, — самодовольно усмехнулся Назар, решив, что напугал её. — Просто расставляю приоритеты. Сначала семья и обязательства, потом твои прихоти. Утром деньги должны быть. И улыбку не забудь, когда будешь звонить Галине. Скажешь, что это от нас обоих. Поняла?
Он повернулся к холодильнику и по‑хозяйски достал банку пива, уверенный, что разговор завершён и победа за ним. Даже начал насвистывать, демонстрируя полное пренебрежение к её чувствам. Именно это пренебрежение стало последней каплей.
— И десерт завтра купи, раз уж сегодня ничего нет, — бросил Назар, открывая банку. Резкий звук вскрытого пива прозвучал в тишине кухни, как выстрел стартового пистолета. — Ужин какой‑то недоделанный вышел. И вообще, Екатерина, тебе стоит пересмотреть взгляды на жизнь. Ты слишком цепляешься за материальное. Деньги — всего лишь ресурс. Сегодня есть, завтра нет. А семья — навсегда.
Он сделал глоток, довольно зажмурился и с грохотом поставил банку на стол, оставив на скатерти влажное кольцо.
— Смотрю на тебя и поражаюсь, — продолжил он, входя в раж. — Как можно быть такой чёрствой? Тебе приятно ощущать себя Скруджем Макдаком, чахнущим над сокровищами? Я пытаюсь научить тебя широте души. Галина для меня всё сделала, теперь моя очередь. И твоя тоже, раз ты часть нашей семьи. Мои проблемы — твои проблемы. Мои обязательства — твои обязательства.
Назар подался вперёд, лицо его исказилось смесью превосходства и презрения. Вдруг он с силой ударил кулаком по столу, и грязные тарелки подпрыгнули.
— Да кто ты такая, чтобы решать, давать деньги или нет?! — сорвался он на визг. — Я глава семьи! Я мужчина! Если я сказал, что деньги пойдут на санаторий, значит, так и будет! А ты замолчишь и сделаешь, как велено! Думаешь, я буду терпеть твои выходки? Да ты без меня — пустое место! Обычная офисная мышь! Я приношу в этот дом жизнь, эмоции, статус! А ты только и можешь ныть про сапоги! Жадная, мелочная эгоистка!
Внутри Екатерины будто лопнула натянутая до предела струна. Шум холодильника растворился в гуле в ушах, перед глазами на миг вспыхнула красная пелена. Она смотрела на этого раскрасневшегося, брызжущего слюной человека и ясно поняла: перед ней не муж. Перед ней паразит — огромный, наглый клещ, присосавшийся к её жизни и возмущённый тем, что жертва смеет сопротивляться.
Она глубоко вдохнула, и слова вырвались наружу, как поток раскалённой лавы, сметая остатки терпения:
— Да ты и так живёшь за мой счёт уже два года!