— Дарина, поступок твоей матери подпадает под статью об оставлении несовершеннолетнего без присмотра. Это серьёзное основание для пересмотра места проживания и ограничения её родительских прав, — спокойно разъяснила она. — Твой отец вправе добиваться немедленного оформления опеки.
У меня внутри всё сжалось.
— Я… не хочу начинать войну, — едва слышно произнесла я.
Ганна взглянула на меня прямо и жёстко:
— Это не война, когда речь идёт о твоей безопасности. Ты имеешь полное право на защиту.
Отец всё это время молчал. Когда адвокат закончила, он аккуратно выложил на стол бумаги — копию давнего соглашения.
— Вот документ, — произнёс он. — Много лет назад твоя мать вынудила меня подписать его, чтобы я «не вмешивался». Частичный отказ от встреч в обмен на её обещание не подавать на меня ложные заявления. Она шантажировала меня тобой.
В голове словно что‑то перевернулось.
— То есть… ты не просто «пропал» из моей жизни? — осторожно спросила я.
Он поднял на меня глаза, и в них читалось то, что ранило сильнее слов — стыд.
— Я проявил слабость, — тихо сказал он. — Мне казалось, если я отступлю, у тебя будет спокойствие. — Он тяжело сглотнул. — Я ошибся.
Дальше всё закрутилось стремительно. Срочное ходатайство подали без промедления. К материалам приобщили записи камер наблюдения из аэропорта Харькова, тот самый дешёвый билет, сообщения матери («Ты уже взрослая, не беси меня») и заключение психолога об остром стрессовом состоянии. Параллельно отец направил нотариуса в её квартиру в Днепре, чтобы официально зафиксировать обстановку в моей комнате и забрать мои вещи.
— Я не позволю ей что‑нибудь уничтожить, — коротко заявил он.
Я металась между чувствами. Одна часть меня кричала: «Наконец-то меня выбрали!», другая же боялась оказаться разменной монетой в чьей‑то борьбе. Спустя два дня пришло решение: суд временно передал опеку отцу на период разбирательства. Мать об этом ещё не догадывалась. Она отдыхала на пляже в Дубае, поднимая бокал за свою «идеальную семью».
Мать вернулась из отпуска через неделю — загорелая.