Мать прилетела из отпуска спустя неделю — загоревшая, расслабленная и с тем видом, будто всё вокруг обязано было ждать её возвращения. Переступив порог с чемоданами, она по старой привычке громко позвала меня, словно проверяя, всё ли на своих местах.
— Дарина! — раздалось из прихожей. — Мы дома!
В ответ — ни звука.
Поднявшись наверх, она распахнула дверь в мою комнату и замерла. Комната была не просто убрана — она была опустошена. Ни вещей, ни фотографий, ни тетрадей. Будто меня никогда здесь не существовало. На аккуратно застеленной кровати лежал только конверт с официальной печатью.
Судебное извещение. Ограничение на общение. Повестка.
Позже мне передали, что она простояла так несколько минут, не шевелясь. А потом сорвалась на крик. Она набирала мой прежний номер — телефон был выключен. Обзванивала подруг — никто не отвечал. Позвонила в школу — там сухо сообщили, что я нахожусь под «временной опекой», и подробности не подлежат разглашению. Это привело её в ярость.
Через пару часов на моём новом телефоне высветился неизвестный номер. Я замялась. Отец поднял на меня взгляд через стол.
— Тебе решать, — спокойно произнёс он.
Я всё-таки приняла вызов.
— Ты где?! — вместо приветствия резко бросила мать. — Что за цирк ты устроила? Во что ты ввязалась?
Я глубоко вдохнула. Хотелось сказать: «Ты оставила меня в Харькове». Хотелось высказать всё, что копилось годами. Но я произнесла лишь одно:
— Я уехала с папой.
Секунда тишины. Затем короткий, резкий смешок.
— С папой? — переспросила она. — И с каких это пор он тебе понадобился?
— С тех самых, как ты меня бросила, — ответила я ровно, не позволив голосу задрожать.
Её интонация мгновенно изменилась — стала мягкой, липкой, как это бывает, когда давление не срабатывает.
— Дарина, это всего лишь недоразумение. Я хотела, чтобы ты стала самостоятельнее. Возвращайся, и мы всё спокойно обсудим.
Меня передёрнуло. От её слов. И от осознания, сколько лет я принимала подобные объяснения за правду.
— Я не вернусь, — твёрдо сказала я.