Он стоял у окна, опустив букет на комод, словно пытаясь найти в этом жесте точку опоры.
— Помнишь, как мы здесь когда-то снимали жильё? Этот подоконник я сам выстругал… — Богдан попытался улыбнуться, но взгляд его скользил по стеклу, будто сам разговор был лишь поводом вернуться мыслями в прошлое.
Мария едва заметно повела плечами. Смотрела на него спокойно — внутри уже не было прежней колючей обиды. Осталось только тихое недоумение: зачем всё это теперь?
— Богдан, если ты пришёл просить прощения — я тебя простила. Но вернуть всё назад не получится. Я научилась готовить себе одну порцию каши, стирать только свои вещи и даже телевизор больше не включает твою “Автоэкспертизу” по утрам.
Он попытался изобразить улыбку, но губы предательски дрогнули.
— Дело не в этом, Мария… Не держи зла, прошу. Я тут подумал — спокойно, без эмоций… Ведь по справедливости должно быть… Помнишь ту дачу под Вишневым? Мы ведь её вместе строили и мои деньги туда тоже шли… Юрист сказал — могу подать на пересмотр. Хотел покаяться сначала, а потом… — он глубоко вдохнул воздух, будто впервые за долгое время. Надеялся услышать от неё молчаливое согласие или хотя бы паузу сожаления. Но сердце Марии больше не нуждалось в его одобрении. Она подошла к столу и стала наливать себе чай, даже не повернувшись к нему.
— Ты слышал от меня хоть раз слово “делить” в суде? Я подписала всё без споров. Ты хотел свободы — получай её. Машину забрал, квартиру просторную тоже взял — а мне здесь вполне достаточно.
На дачу можешь приезжать — если дети захотят тебя видеть, пожалуйста. Только больше никаких требований… Всё своё я уже здесь выстрадала до последнего вздоха.
Он опустился на край дивана. Взгляд метался по комнате: детские фотографии в рамках, связанные вручную салфетки, чашка с остатками чая… Всё это существовало без него — как будто он оказался гостем в чужом уютном мире.
— Я ведь не со зла пришёл… Просто понимаешь… Один живу — тяжело очень. Дом пустой как могила… Помнишь ту песню: “Не покидай меня…” Вот и я…
Мария смотрела на него внимательно: перед ней сидел чужой человек в стенах своего же прошлого дома. Ни теплоты к нему больше не осталось, ни желания прощать — только уважение к его боли и твёрдое нежелание возвращаться назад.
— Богдан, ты имеешь право быть несчастным так же точно, как я имею право жить спокойно… Ты ведь знаешь: я ухаживала за твоей матерью как сиделка день и ночь дежурила у больничной койки… когда ты ездил на рыбалку… Это всё я никогда с тобой не делила. Это твоя память теперь — и только твоя.