Набойки ей Михайло гвоздями прибивал, когда они стирались, — произнесла Оксана вполголоса. — Двенадцать тысяч! Да это же почти вся моя пенсия!
Я убрала в сторону тряпку. Стекло всё равно оставалось тусклым — будто разводы въелись в него намертво, как морщины на лице.
— Оксана, — начала я тем самым тоном, которым обычно объясняют очевидные вещи, — с какой стати мне носить одни сапоги годами, как вы? Я ведь не диктую вам, как жить, и не устанавливаю свои порядки. Это моя квартальная премия. Я её честно заработала и вправе распоряжаться этими деньгами так, как считаю нужным.
— Заработала она! — фыркнула Оксана и наконец-то стала разуваться. — А то, что у вас в холодильнике пусто, — это как понимать? Я бы ещё поняла, если бы вы объедались деликатесами! А ты Михайло курицей кормишь вместо нормального мяса! Это вообще нормально?
Курица для Оксаны всегда была больной темой. О каком-то там диетическом питании она и слышать не хотела.
Птицу она презрительно называла едой «нищих», которые, по её словам, не могут позволить себе настоящее мясо. К тому же, по твёрдому убеждению Оксаны, настоящий мужчина не станет питаться «какой-то птицей». Мужчине полагается говядина. Лучше всего — с кровью. Как ел Богдан, царство ему небесное.
Между прочим, Богдан скончался от инфаркта в пятьдесят два года. Зато, по её словам, ел как следует.
— Во-первых, мы вовсе не бедствуем, как вам кажется, — ответила я спокойно. — Михайло любит курицу. И индейку тоже. Это лёгкое мясо. А ни свинину, ни говядину он не ест.
— Конечно, не ест! Это ты его приучила! — отрезала Оксана, всё ещё комкая в руке злополучный чек. — Ты хозяйство вести не умеешь. Деньгами разбрасываешься, а в доме есть нечего! Покупаешь какие-то йогурты по сто пятьдесят гривен за штуку!
— По сто пятьдесят, — машинально уточнила я.
Оксана несколько секунд буравила меня тяжёлым взглядом, затем снова уставилась на чек и, повысив голос, заявила:
— Ты вернёшь эти сапоги.