Грязный коврик у двери, весь покрытый пятнами, только усиливал первое неприятное впечатление.
— Проходи в комнату, — произнёс Мирон.
Я шагнула внутрь. Замерла на пороге. Глазам своим не поверила.
Помещение крошечное. Квадратов пятнадцать. Ну, может, шестнадцать.
Стены оклеены жёлтыми обоями с крупными коричневыми цветами.
Обои отходили повсюду — в углах, над окном, за шкафом. Кое-где зияли дыры размером с кулак.
У стены громоздился шкаф — массивный, тёмный, ещё советских времён, лакированный. Лак местами облез, покрытие пошло трещинами. Одна ручка отсутствовала — вместо неё торчал болт.
У противоположной стены стоял раскладной диван с бордовой обивкой. Ткань была в пятнах — старых, въевшихся. Подлокотники протёрты до дыр, сквозь них виднелся поролон.
На стенах висели ковры — те самые, красно-коричневые, с узорами. Тюль на окнах пожелтел от времени, карниз перекосился.
Люстра тоже старая, на пять плафонов. Один разбит — лампочка торчит голая.
Я стояла посреди комнаты и оглядывалась по сторонам, пытаясь осмыслить увиденное.
Не могло быть, чтобы здесь жил тот самый красавец, который гулял со мной по набережной. Тот, кто носил дорогие бренды, всегда выглядел безупречно — аккуратная причёска, свежий вид, ухоженность.
Мирон остановился в дверном проёме. Наблюдал за мной. Ждал.
— Бабушкина квартира, — тихо пояснил он. — Два года назад по наследству досталась.
— Ремонт так и не сделал? — спросила я.
— Нет.
— Почему?
— Присядь. — Он кивнул на диван.
Я осторожно опустилась. Диван протяжно заскрипел. Мирон сел рядом и лишь пожал плечами.
— Жалко тратить деньги на ремонт. Я направляю их на действительно важные вещи.
— На какие?
— На себя. На правильное питание. Куриная грудка сейчас недешёвая. На спортивные добавки. На здоровье. На внешний вид. На форму для тренировок.
— Это важнее, чем дом?
— Да, Екатерина. Я инвестирую в своё тело. Это мой приоритет. Это и есть моя работа. Моя жизнь.
— А квартира? Ты же каждый день сюда возвращаешься.
— Меня всё устраивает. Ну старая — и что? Есть где спать, есть плита, холодильник. Жить можно.
Я внимательно посмотрела на него. Красивое лицо, правильные черты, голубые глаза, ровный загар.
На его фигуру — мышцы проступали даже сквозь футболку: бицепсы, грудь, пресс.
На саму футболку — брендовая, тысяч четыре стоит, не меньше.
А потом снова перевела взгляд на стены — на облезлые обои, на дыры, на шкаф с облупившимся лаком, на ковёр над головой.
Он вкладывал зарплату в мышцы и внешний блеск.
А жил в квартире, где ремонт, похоже, делали лет сорок назад. И считал это совершенно нормальным.
— Екатерина, не переживай. — Он поднялся и обнял меня за плечи. — Главное, что мы вместе. Квартира подождёт. Когда-нибудь займусь ремонтом. Просто не сейчас.
Я мягко высвободилась и встала. Диван снова жалобно скрипнул.
— Мирон, ты здесь живёшь. Каждый день просыпаешься в этой комнате. Смотришь на эти стены, на эти обои, на ковры.
— И что? Мне это не мешает. Утром я в зале, вечером возвращаюсь, ужинаю и ложусь спать. Этого достаточно.
— А если у нас всё станет серьёзно? Я буду приходить сюда? Оставаться на ночь?
— Можем встречаться у тебя. Или снять жильё. Разделим оплату пополам. А здесь я буду жить один. Мне удобно. Зачем что-то менять?
Я снова опустилась на диван. Пружины провалились, раздался очередной скрип.
Посмотрела на Мирона. Он стоял у окна и не сводил с меня глаз, ожидая ответа.
— А если ты женишься? — спросила я. — Если появятся дети?
— Когда-нибудь, конечно.
— Ты собираешься растить ребёнка здесь? В этой комнате? Среди этих ковров и ободранных обоев?
Он нахмурился, губы сжались в тонкую линию.
— Екатерина, перестань давить. Квартира есть, крыша над головой есть — это главное. У многих и этого нет. Кто-то в общежитиях ютится, углы снимает. А у меня своё жильё. В собственности.
— Из восьмидесятых.
— Зато своё.
Я смотрела на его серьёзное лицо. Он действительно верил в свои слова.
Для него квартира была всего лишь стенами — местом, где можно переночевать.
Главным же в его жизни оставалось другое — собственное тело.