— Ты вообще понимаешь, что говоришь? В пятницу вечером — и вот так, с порога, сваливать на меня такие новости? — Наталья резко швырнула связку ключей на обувную тумбу. Металл звонко ударился о пластиковый поддон, и этот звук болезненно разлетелся по тесной прихожей.
Она еще даже не успела расстегнуть сапоги. Так и стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, в тяжелом пальто, которое неприятно тянуло уставшие плечи. Ноги после сорока минут в набитом людьми автобусе гудели так, будто она весь день таскала мешки. Хотелось только одного: добраться до дивана, вытянуться и хотя бы несколько минут не слышать ничьих просьб, вопросов и чужих проблем. Неделя в бухгалтерии выдалась изматывающей. Квартальный отчет вытряс из нее последние силы, и единственное, о чем Наталья мечтала на выходные, — это тишина, сон и отсутствие людей на расстоянии вытянутой руки.
Андрей стоял у кухонного проема. В одной руке он держал надкушенное яблоко, в другой — телефон, экран которого каждые несколько секунд загорался от новых сообщений. На лице мужа расплывалась та самая широкая, добродушная улыбка, от которой у Натальи в последнее время начинал подергиваться правый глаз. Именно так Андрей улыбался всякий раз, когда успевал совершить очередной великодушный поступок — разумеется, не своими руками и не за свой счет.
— А когда я должен был тебе сказать? — он с хрустом откусил яблоко и даже не сделал попытки помочь ей стащить застрявший сапог. — Ты же на работе трубку не берешь. Мама полчаса назад звонила. Они с сестрой посоветовались и решили, что всем надо встретиться. Осень уже, погода скоро совсем испортится, потом неизвестно, когда выберемся. Короче, завтра к одиннадцати все приедут к нам.
Наталья медленно сняла второй сапог, выпрямилась и посмотрела на мужа так пристально, что он на мгновение перестал жевать. В прихожей горела тусклая лампочка, отбрасывая желтоватый свет на его гладко выбритое, довольное лицо.
— “Все” — это кто именно? — спросила она низким, сдержанным голосом, вешая пальто на плечики. — Давай без тумана. Перечисли по людям.
— Ну вот зачем ты сразу ощетинилась? — Андрей недовольно поморщился и махнул яблочным огрызком в сторону комнат. — Не чужие же какие-то едут. Мама будет, Ирина с мужем и мальчишками. Ну и тетка, может, заскочит, если давление не поднимется. Семь-восемь человек максимум. Обычные семейные посиделки. Я маме сразу сказал, чтобы она у плиты не мучилась, возраст уже не тот. Прямо так и сказал: моя Наталья все сделает как надо, у нее это получается намного вкуснее.
Наталья молча обошла его и прошла в ванную. Открыла кран, подставила озябшие ладони под горячую воду. Пальцы быстро покраснели, мелкая дрожь усталости постепенно уходила, но на ее место поднималась другая дрожь — глухая, тяжелая, от злости. Андрей тем временем устроился в дверях ванной, оперся плечом о косяк и продолжил развивать свою мысль с непоколебимой уверенностью человека, который за всю жизнь ни разу не оттирал за собой сковородку.
— Напеки пирогов на всю родню! — наконец выдал он ту самую фразу, ради которой, похоже, и начал весь разговор. — С капустой сделай, такие пышные, как ты умеешь. И с мясом обязательно пару противней, мужикам надо сытное. Ну и сладких каких-нибудь тоже — с повидлом или с яблоками. У Ирины пацаны твою выпечку сметают моментально. Тебе же это несложно, ты тесто прямо руками чувствуешь. Мама до сих пор вспоминает, какие ты на прошлый праздник булочки с корицей крутила.
Наталья тщательно вытерла руки махровым полотенцем, ровно повесила его обратно на крючок и медленно повернулась к мужу. Лицо у нее было почти бесстрастным, но глаза сузились так, что Андрей невольно переминулся с ноги на ногу.
— Ты сейчас правда это произнес? — тихо уточнила она, не повышая голоса. — Я вышла из дома в семь утра. Закрывала годовой баланс филиала, весь день отвечала аудиторам, выслушала от них все, что только можно, а потом еле доползла домой. Завтра я собиралась спать хотя бы до десяти, потом спокойно принять ванну и почитать книгу. Какие пироги, Андрей? Ты вообще представляешь, сколько времени уходит на дрожжевое тесто для восьми человек и три разные начинки?
— Только не начинай делать из обычной готовки героический подвиг! — скривился Андрей. Добродушие с его лица исчезло мгновенно. — Моя бабушка в селе по субботам на двенадцать человек в старой печи пекла, и ничего, никто не умер. А у тебя газовая плита с конвекцией, электрический комбайн, все удобства. Два часа работы, если нормально шевелиться, а не вздыхать над каждой миской. Просто ты не хочешь уважить моих родных, вот и вся правда. Всегда нос воротишь от моей семьи.
— Твоя бабушка в селе не сидела по девять часов за компьютером с чужими миллионными счетами, — резко ответила Наталья, выходя из ванной и направляясь на кухню. — И давай уже честно. На какие деньги я должна покупать мясо для твоих мужиков? В холодильнике лежит одно филе на ужин для двоих и половина кочана капусты. Ты вообще знаешь, сколько сейчас стоит сливочное масло? А яйца? Твоя мама или сестра дали тебе деньги на продукты для своего праздничного застолья?
Андрей двинулся за ней следом, шумно сопя. Было видно, что он раздражается все сильнее: привычная схема внезапно дала трещину. Обычно Наталья немного ворчала для приличия, тяжело вздыхала, но в итоге завязывала фартук и становилась к плите. А он в это время спокойно устраивался на диване — смотреть телевизор или листать новости в телефоне.
— До чего же ты мелочной стала, аж слушать противно, — процедил он, бросая огрызок в мусорное ведро и брезгливо вытирая пальцы о штанину домашних тренировочных брюк. — Ты теперь с моей родной матери за кусок пирога гривны высчитывать будешь? Мука стоит недорого, пачка дрожжей — каких-то двенадцать гривен. Мясо в морозилке посмотри, там вроде был суповой набор или какие-то обрезки. Тут главное не цена, а внимание, понимаешь? Семейное тепло. Я уже всем пообещал. До тебя это доходит или нет? Если они завтра приедут, а на столе пусто, кем я буду выглядеть перед своими? Пустозвоном? Мужиком, у которого жена в доме командует?
С этими словами он уверенно подошел к угловому навесному шкафчику, с грохотом распахнул дверцу и потянулся к самой верхней полке. Оттуда, противно скребя эмалью по металлической решетке, Андрей вытащил огромную кастрюлю — серую, с синей крапинкой, литров на десять. Эту посудину три года назад отдала им его мать, когда меняла кухонный гарнитур. Тогда она заявила, что такая кастрюля отлично подойдет для холодца или засолки капусты. С тех пор громадина пылилась наверху, покрываясь кухонной копотью и липким налетом времени.
Кастрюля с глухим, тяжелым стуком опустилась на чистую столешницу прямо перед Натальей.
— Вот, — победно сказал Андрей и хлопнул ладонью по эмалированному боку. — Чтобы два раза не вставать. В ней опару и замесишь, места хватит, тесто поднимется как надо. К утру напечешь. Я уже маме позвонил и подтвердил, что мы ждем их к одиннадцати, будем угощать горячими пирожками. И не позорь меня, Наталья. Я спать пошел, у меня от твоих претензий голова разболелась. Сама решишь, с чем делать, фантазии у тебя хватает.
Он развернулся и, шаркая тапками по ламинату, вышел из кухни. Через минуту в спальне жалобно скрипнули пружины матраса, а спустя еще несколько минут оттуда донеслось ровное, довольное посапывание. Андрей умел засыпать мгновенно — с чистой совестью человека, который блестяще устроил семейный досуг и щедро раздал ценные указания подчиненным.