— Ты опять пересолила мясо с картошкой, ты вообще пробовала, что готовишь?! — голос Владимира, низкий и сдержанный от ярости, прорезал вечернюю тишину.
Леся молча отодвинула тарелку. Она уже давно не спорила. Не пыталась объяснить. Не оправдывалась. Только посмотрела на мужа усталым, выгоревшим взглядом.
— Я с работы пришёл выжатый как лимон, а тут вот ЭТО! — он резко отодвинул стул, поднялся и со злостью бросил ложку в раковину — та громко звякнула о металл. — Ты же весь день дома! Чем ты вообще занимаешься?! Ни детей нормальных, ни поесть толком.
Леся опустила глаза. «Ни детей нормальных»… Эти слова звучали в голове громче любого шума. Их сын Богдан родился раньше срока и страдал астмой. С тех пор Владимир будто бы носил в себе затаённую обиду. Он не говорил об этом прямо — но она чувствовалась в каждом его слове, взгляде, движении. Как будто это была её вина. Как будто она сама выбрала…
— Иди ешь в зале, я тут приберу, — тихо произнесла Леся.
Он промолчал и ушёл прочь. Через мгновение послышался хруст открытой банки пива.
Она стояла у раковины и терла посуду так яростно, словно могла стереть следы чужой злобы вместе с жиром на сковородке и крошками со стола. Будто именно они были виноваты в том, что муж ненавидит её уже семь лет подряд… Или всегда? Она уже не помнила момента, когда он смотрел на неё без презрения или хотя бы с теплом.
Когда-то Владимир был другим: улыбался часто, заботился искренне. Мог подарить цветы просто так или взять за руку среди улицы… Тогда он смеялся вместе с ней и целовал её в лоб перед сном. А потом превратился… не в мужчину рядом и не в друга по жизни — а в человека, который всё время чем-то раздражён.
— Лесь! — раздалось из комнаты резким окриком. — Пульт опять не работает! Это ты его уронила?!
Она вздрогнула и пошла туда сразу же, даже руки не успев вытереть полотенцем. Пульт лежал на диване аккуратно — точно так же она его оставила.
— Вот же ты… — он метнул пульт ей навстречу. Тот ударил по плечу несильно — физически было почти незаметно… но внутри защемило больнее любого синяка.
— Я ничего не трогала… — прошептала она едва слышно.
Он включил телевизор молча; Леся медленно вышла из комнаты так тихо, словно растворялась в воздухе тенью. Она всегда старалась быть незаметной: не шуметь шагами, не раздражать дыханием… Странно осознавать: можно жить рядом с человеком и бояться даже вдохнуть слишком громко.
Она уже давно забыла момент, когда перестала плакать по-настоящему. Может быть тогда, когда Владимир впервые сказал ей: «Тебе ещё повезло со мной… такая невзрачная мышка могла бы остаться одна». Или когда он без стеснения заигрывал с продавщицей прямо у неё на глазах на рынке? А может тогда… когда Богдана увезли в больницу после приступа астмы? Он даже не пришёл проведать сына под предлогом занятости на работе… Тогда внутри неё всё застыло льдом: тяжёлым и хрупким одновременно.
Богдан спал у себя тихо как мышонок: мальчик стал почти невидимым для мира вокруг себя. Он ничего не просил лишнего, никогда не капризничал; учился хорошо и старался справляться сам со всем возможным для своих лет. Леся знала наверняка: он всё видел своими глазами; всё слышал своими ушами; всё понимал своим сердцем… И именно это причиняло ей самую сильную боль.
— Мамочка… а папа нас любит? — однажды спросил он негромко взглядом устремившись куда-то за окно… будто боялся услышать ответ вслух.
— Конечно любит тебя солнышко… просто он очень устаёт последнее время… — тогда она солгала ему впервые сознательно. А себе этого простить так и не смогла до сих пор.