Оксана складывала вещи в чемодан на балконе. Не из‑за нехватки пространства в квартире — просто здесь дышалось свободнее.
За стеклянной дверью гудел проспект, тянуло бензином и теплой пылью раннего лета, но в этом узком закутке среди старых лыж и банок с соленьями она могла хотя бы ненадолго сделать вид, будто всё идет как надо.
Она бережно уложила льняное платье, купленное еще весной — тайком и в рассрочку.
Платье было цвета рассветного неба, с аккуратной вышивкой на рукавах. Оксана представляла, как выйдет в нем на террасу отеля завтракать, слушая плеск моря.
Море она не видела уже пять лет. В последний раз они с Александром ездили в Коблево к его родителям, но это трудно было назвать отдыхом. Скорее служебная поездка со свекрами.
— Ты свои тряпки упаковала? — донеслось из комнаты.
Голос Александра звучал спокойно, но в нем всегда пряталась та самая нотка, от которой у Оксаны неприятно сжималось внутри.
— Да, почти закончила, — ответила она, не поворачиваясь.
— Главное, не забудь мои таблетки от давления и новую рубашку, в полоску. Вечером в ресторан пойдем, не в майке же.
— Помню.
Она действительно помнила всё. Где Александр оставляет ключи, какой кофе пьет по утрам — черный, без сахара, настоянный ровно три минуты, — какую пасту для волос предпочитает.
За девять лет брака она превратилась в его личного помощника, домработницу, повара и по совместительству супругу.
Последняя роль шла как дополнительная опция — вроде предусмотрена, но используется нечасто.
Трещина в их отношениях появилась давно, примерно три года назад. Оксана списывала это на кризис, на усталость Александра после работы, на то, что у них нет детей (до обследования они так и не дошли — «вечно некогда»).
Она пыталась разговаривать, старалась пробиться к нему. В ответ — либо молчание под телевизор, либо короткое: «Не придумывай, Оксана. У людей настоящие проблемы, а ты из мухи слона делаешь».
Со временем она перестала «делать из мухи слона» и просто существовала, словно в дымке. Работала дизайнером в небольшом бюро, готовила ужины, гладила его рубашки и ждала.
Чего именно — не могла сказать. Чуда? Или какого‑то толчка, который наконец сдвинет ее с места?
И вдруг этот толчок, казалось, появился. Александр неожиданно сообщил, что получил премию и везет ее в Турцию — «в приличный отель, а не в ту дыру, где мы обычно зависаем».
Оксана тогда искренне обрадовалась. Она даже не стала заострять внимание на том, что новость была подана не как сюрприз, а как великодушный жест.
— Собирайся, — сказал муж, бросив на стол буклеты. — Я вымотался, мне нужен отдых. Ты тоже расслабишься. Полежишь на пляже, позагораешь.
Тогда она не уловила скрытого смысла. Теперь, перебирая вещи на балконе, Оксана слышала его в каждой фразе.
Он едет отдыхать. А она — как приложение к его багажу. Оксана застегнула молнию и вытащила чемодан в коридор. Александр устроился в кресле, пролистывая новости в телефоне. Даже головы не поднял.
— Всё? А то завтра в четыре вставать, а ты копаешься.
— Всё, — тихо сказала Оксана, ставя чемодан к стене. — Александр, можно спросить?
— М? — он отвлекся от экрана лишь на мгновение.
— Ты вообще рад, что мы едем?
Он посмотрел на нее с легким прищуром, будто она поинтересовалась его мнением о пришельцах.
— В каком смысле рад? Я же купил путевки. Конечно, рад. Не дома же сидеть.
— Я не о путевках. Я о нас. Мы ведь вместе поедем…
Александр отложил телефон. Это был тревожный знак. Если он убирал телефон, впереди следовал «серьезный разговор», который обычно превращался в его длинную речь.
— Слушай, Оксана, — начал он усталым тоном человека, считающего себя правым. — Давай без этого перед отпуском. Я всё для тебя делаю. Квартира есть? Есть. Машина есть? Есть. В прошлом месяце сапоги себе купила — я слова не сказал. Я тебя к морю везу. Чего тебе еще не хватает?
— Понимания, — вырвалось у нее.
— Чего? — он усмехнулся. — Понимания? Ты голодная? У тебя есть крыша над головой? Вот это и есть понимание. А эти «как прошел твой день» — это из другой оперы. Пришла с работы, поела молча и спать. Что тут обсуждать?
Оксана промолчала. В горле застрял тяжелый ком. Она знала: стоит заговорить — и слезы польются сами.
А плакать при Александре нельзя. Он называл женские слезы «шантажом» и «истерикой».
Она глубоко вдохнула, собираясь что‑то сказать, и попыталась удержать дрожь в голосе.