Огромные панорамные окна загородного особняка пропускали внутрь резкий, холодный свет ноябрьского утра. В просторной кухне, отделанной итальянским мрамором и блестящими хромированными поверхностями техники, стояла напряжённая тишина. Оксана Павленко, поправив выбившуюся из небрежного пучка светлую прядь, аккуратно разливала свежесваренный кофе по тончайшим фарфоровым чашкам. Она знала: стоит напитку хоть немного остыть или пенке осесть — и день будет безнадёжно испорчен.
Ровно в семь тридцать по лестнице раздались шаги. Стук каблуков домашних туфель по паркету звучал как неумолимый отсчёт. В дверном проёме появилась Ганна Назаренко — женщина неопределённого возраста, тщательно скрываемого дорогими процедурами и косметикой. На ней был шёлковый халат глубокого изумрудного оттенка, а губы уже сложились в узкую линию недовольства.
— Ты снова наливаешь сливки в эти простецкие кружки? — вместо приветствия бросила свекровь, презрительно сморщив напудренный нос. — Я ведь говорила: для сливок есть специальный молочник из сервиза, который привезли из Лиможа! Хотя куда тебе это понять… У себя в провинции, наверное, из жестяных бидонов пили.
Оксана Павленко без слов поставила перед ней чашку. За три года брака с Романом Ковальчиком она усвоила главное правило существования в этом доме: молчи, соглашайся и не оправдывайся. Любая попытка возразить тут же оборачивалась против неё новой волной упрёков.
— Доброе утро, Ганна Назаренко, — тихо произнесла она, опуская взгляд.
— Что в нём доброго? — свекровь сделала крошечный глоток и демонстративно поморщилась. — Горчит. Ты опять пережгла зёрна. За что мне такое наказание? Мой сын, перспективный хирург, выросший в интеллигентной и обеспеченной семье, мог выбрать кого угодно! Дочь министра, наследницу сети клиник… А привёл в дом тебя. Без приданого.
У Оксаны Павленко перехватило дыхание, к горлу подступил привычный ком. Она спрятала руки в карманы кардигана и сжала их так сильно, что ногти впились в кожу.
— «Твоя родня — голь перекатная!» — выкрикнула Ганна Назаренко, переходя на свой утренний визгливый фальцет. Эту фразу она повторяла ежедневно, словно заклинание, посвящённое её богу тщеславия и денег. — Кто твоя мать? Библиотекарша, считавшая каждую копейку! А отец? Бродяга с гитарой, исчезнувший за туманом и запахом тайги, когда тебе и пяти не было! Ни дома, ни состояния! Ты вошла сюда в стоптанных туфлях, а мы тебя одели, обули, дали положение!
Оксана Павленко отвернулась к раковине, делая вид, что срочно нужно сполоснуть турку. В глазах защипало. Почти всё было правдой. Мама — добрая, светлая женщина — действительно работала в сельской библиотеке и умерла, когда дочери исполнилось восемнадцать. А отец… Іван Павленко был геологом, человеком, влюблённым в горы и экспедиции. Он редко появлялся дома, присылал забавные открытки с медведями и необычные камешки, которые Оксана Павленко бережно хранила в шкатулке как сокровища. А затем, пятнадцать лет назад, связь оборвалась. Он пропал где-то на просторах Умань. Мама тогда выплакала все глаза, а соседи шептались, будто Іван Павленко просто обзавёлся новой семьёй и забыл прежнюю.
— Мам, ну хватит, — лениво протянул, входя на кухню, Роман Ковальчик. Его отличала ухоженная, самоуверенная красота человека, никогда не сталкивавшегося с настоящими трудностями. Идеально выглаженная рубашка, дорогие часы. Он чмокнул Оксану Павленко в щёку, не заметив блеска её слёз. — Она старается. Давайте позавтракаем спокойно.
— Я лишь пытаюсь открыть тебе глаза, Роман Ковальчик! — трагично вздохнула Ганна Назаренко, мгновенно сменив тон на мягко-страдальческий. — Она тянет тебя вниз. Ни манер, ни связей. А вчера на благотворительном вечере у Шаповал? Стояла в углу и слова связать не могла, когда жена мэра заговорила с ней о современном искусстве!
— Оксана Павленко просто переволновалась, — Роман Ковальчик сел за стол, принимаясь за тост с авокадо. — Сделай мне ещё кофе, милая. И не обращай внимания, мама сегодня не в духе.
«Не обращай внимания» — эту фразу он повторял изо дня в день. Он любил Оксану Павленко по-своему: спокойно, без лишних эмоций. Ему нравилось, что она не устраивает сцен, что дом сияет чистотой, а его рубашки выглажены безупречно. Но по-настоящему заступиться за неё, поставить мать на место, он не решался. Ведь и банковский счёт, и клиника, где он работал, по документам принадлежали властной Ганне Назаренко.
Оксана Павленко включила кофемашину. Её ровное жужжание немного заглушало голос свекрови, продолжавшей перечислять недостатки невестки. И вдруг мелодичный сигнал домофона разорвал привычную утреннюю сцену.
— Кого принесло в такую рань? — недовольно бросила Ганна Назаренко. — Оксана Павленко, иди открой. Домработница сегодня выходная, не мне же идти.
Оксана Павленко послушно направилась в прихожую, на ходу вытирая руки полотенцем. На экране видеодомофона появился мужчина лет пятидесяти. Он выглядел так, словно только что сошёл со страниц журнала о высшем обществе: тёмно-синий костюм сидел безупречно, седые волосы были аккуратно уложены, в руке — строгий кожаный портфель.
— Да? Вы к кому? — спросила она.
— Доброе утро, — его голос звучал глубоко и уверенно. — Могу я увидеть Оксану Павленко?
Она вздрогнула. Эту фамилию — девичью — в этом доме не произносили уже три года.
— Это я, — тихо ответила она и нажала кнопку, открывая ворота.
Через несколько минут незнакомец стоял в просторном холле. На шум из кухни вышла Ганна Назаренко, следом, дожёвывая тост, появился Роман Ковальчик.
— Простите, а вы кто? — холодно поинтересовалась свекровь, окидывая гостя внимательным, оценивающим взглядом.