Эти слова прозвучали как окончательный приговор. Ганна Назаренко тихо ахнула и тяжело опустилась в кресло, прижимая ладонь к груди. Роман Ковальчик побледнел, и в его взгляде вспыхнула откровенная, злая досада — почти детская обида того, у кого отняли пусть и чужую, но давно присмотренную игрушку.
— Ты не имеешь права так с нами поступать! — процедил он, мгновенно утратив светский лоск. — Мы подобрали тебя, когда ты была никем! Ввели в круг приличных людей! Ты нам обязана всем!
— Я подарила вашей семье три года, Роман Ковальчик. Думаю, мы в расчёте, — Оксана Павленко обернулась к юристу. — Богдан Марченко, подождите меня в машине. Мне понадобится четверть часа, чтобы собрать вещи.
Она не стала реагировать ни на стенания свекрови о «неблагодарной змее», ни на раздражённые угрозы мужа. Поднявшись на второй этаж, Оксана Павленко вошла в свою комнату и заперлась. Прислонившись спиной к двери, она глубоко вдохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.
Неловкими от волнения пальцами она распечатала плотный белый конверт, переданный Богданом Марченко. Внутри лежал аккуратно сложенный лист. Почерк — немного резкий, угловатый — был ей знаком по старым поздравительным открыткам отца.
«Моя родная Оксана Павленко. Мой воробышек. Если ты держишь это письмо в руках, значит, меня уже нет, а мои юристы всё-таки сумели тебя разыскать. Прости меня. Прости за годы отсутствия. Когда после экспедиции я пришёл в себя и понял, что потерял вас с мамой, жизнь будто опустела. Я пытался найти вас, но судьба упрямо сбивала со следа.
Я полностью ушёл в работу. Тайга лечит, Оксана Павленко. Я нашёл золото, создал целую империю, но без моих девочек всё это ничего не стоило. О том, что мамы не стало, я узнал слишком поздно. Но не переставал верить, что однажды встречу тебя. Я трудился ради тебя — чтобы в нужный момент положить всё к твоим ногам. Мой воробышек, деньги — не счастье. Зато это свобода. Свобода выбирать, быть собой и никогда ни перед кем не склонять голову. Я оставляю тебе всё, что построил. Не бойся этой ответственности. Живи так, как подсказывает твоё доброе сердце. Будь счастлива, моя девочка. И помни: ты не одна. Я всегда рядом.
Твой любящий папа, Іван Павленко».
Слёзы заструились по щекам, оставляя тёмные пятна на плотной бумаге. Оксана Павленко коснулась письма губами. Это были не слёзы утраты — скорее, очищающая волна любви, преодолевшей годы и расстояния. Она больше не чувствовала себя «бесприданницей». У неё были корни — прочные, глубокие.
С верхней полки шкафа она сняла старую дорожную сумку, с которой когда-то переступила порог этого дома. Ничего из подаренного Ганной Назаренко брать не стала. Шёлковые платья, дорогие аксессуары, украшения — всё осталось в гардеробной, как реквизит чужой роли. В сумку отправились джинсы, несколько любимых свитеров, мамины фотографии и шкатулка с папиными уманьскими камушками.
Когда Оксана Павленко спустилась вниз, в холле стояла напряжённая тишина. Ганна Назаренко сидела на диване, глядя в пустоту, а Роман Ковальчик беспокойно расхаживал по гостиной. Увидев небольшую сумку в руках жены, он криво усмехнулся:
— И куда ты направишься? В отель? Оксана Павленко, подумай ещё раз. Ты же понятия не имеешь, как управляться с такими деньгами. Тебя обведут вокруг пальца в первый же день! Тебе нужен человек, который возьмёт всё под контроль…
— Мне был нужен муж, Роман Ковальчик. А управляющего я при необходимости найму сама, — она остановилась у двери. — Прощайте. И, Ганна Назаренко…
Та вздрогнула и подняла на неё глаза, полные скрытой злобы и отчаяния.
— Что ещё? Решила напоследок поиздеваться? — резко бросила она.
— Нет. Лишь хотела напомнить: моя семья — не перекати-поле. Моя семья — золотоискатели, — Оксана Павленко едва заметно улыбнулась. — А как вы собираетесь расплачиваться с долгами за этот дом, о которых судачат ваши подруги, — это уже не моё дело.
Дверь за ней захлопнулась, окончательно отрезав прошлое.
Снаружи воздух показался особенно лёгким. Холодный ноябрь дышал свежестью и свободой. У ворот стоял чёрный представительский автомобиль. Богдан Марченко галантно распахнул перед ней дверцу.
— Куда направимся, Оксана Павленко? В гостиницу? — поинтересовался он, когда машина мягко тронулась, оставляя позади элитный посёлок.
Она смотрела в окно: серые тучи над Киевом постепенно расходились, и сквозь них пробивались тонкие лучи солнца.
— Нет, Богдан Марченко. Поедем в офис. Мне предстоит многое узнать о компании моего отца, — она поправила воротник куртки и уверенно взглянула на него. — И ещё мне понадобится помощь в создании благотворительного фонда. Я хочу открыть сеть современных библиотек в небольших городах. Они будут носить имя моей мамы.
— Замечательная идея, — улыбнулся Богдан Марченко. — Іван Павленко гордился бы вами.
Оксана Павленко откинулась на кожаную спинку сиденья. Впереди её ждала новая глава — с ответственностью, непростыми решениями и подлинной свободой. И больше никто не посмеет усомниться в её праве на счастье.
Эпилог
Спустя год в светской хронике мелькнула короткая заметка: роскошный особняк семьи врачей в посёлке «Крюковщина» продали с аукциона за долги. Ганна Назаренко перебралась в скромную двухкомнатную квартиру на окраине, а её сыну пришлось устроиться обычным хирургом в городскую больницу, окончательно распрощавшись с планами открыть собственную клинику.
В тот же день в Женеве, на балконе просторного шале с видом на заснеженные альпийские вершины, стояла молодая женщина. Она медленно пила свежесваренный кофе из простой керамической кружки. Напиток не горчил — вкус был безупречен, как и её новая жизнь, выстроенная собственными усилиями. Она смотрела на горы и улыбалась, точно зная: где-то там, за облаками, отец улыбается ей в ответ.