— Женщина обязана быть хранительницей очага, — ворчала Тамара, мать Григория, наведываясь к ним и нарочито проводя пальцем по полкам, выискивая пыль. — А у тебя, Григорий, жена — как перекати-поле. Домой приходишь — ужина нет, сама всё по командировкам мотается. Разве это семья?
Григорий молча слушал и постепенно пропитывался её словами. Его самолюбие, задетое тем, что жена зарабатывала порой больше него, требовало реванша.
— Увольняйся, — произнёс он однажды вечером. Это звучало не как просьба, а как приказ.
— Но я люблю свою работу. У меня проект в Верховине, меня там ждут…
— Я сказал — достаточно! — он грохнул кулаком по столу, и сахарница подпрыгнула. — Я мужчина, я должен обеспечивать. Моей зарплаты хватит. Хочу возвращаться в чистый дом и к горячему борщу, а не ждать, пока ты со своих совещаний явишься. Либо мы живём как нормальная семья, либо расходимся.
Оксанка тогда растерялась. Ей было тридцать, она мечтала о детях и домашнем тепле. Подруга Алина, недавно пережившая второй развод, только подстегнула сомнения:
— Оксанка, ну он же хочет заботиться — что в этом плохого? Таких мужиков сейчас поискать надо. Не пьёт, работает, руки золотые. Фасады делает — стабильный доход. Пойди ему навстречу.
И Оксанка уступила. Написала заявление, передала проекты. Начальник посмотрел на неё с недоумением, но отговаривать не стал.
Первый месяц напоминал затянувшийся медовый период. Григорий сиял, Оксанка занималась домом, готовила, встречала его улыбкой. А затем началось то, что она мысленно называла «временем большого унижения».
Его доходы внезапно стали исключительно «его», а не общими. Её банковская карта быстро опустела, и необходимость просить у мужа деньги стала обыденностью. Сначала он протягивал их без лишних слов, потом — с расспросами, а спустя полгода — с назидательными речами о том, как трудно зарабатывается каждая гривна.
— Ты ведь не работаешь, — любил повторять Григорий, развалившись перед телевизором. — Ты не представляешь, что такое усталость. Что тебе — пыль смахнула и свободна. Ты иждивенка.
Это слово било больнее пощёчины. Иждивенка.
Тамара теперь появлялась у них почти ежедневно. Сидела на кухне, пила чай, купленный, как она подчёркивала, на деньги Григория, и поучала Оксанку:
— Сахара клади меньше. Григорий склонен к полноте. И сливочное масло — излишество, бери маргарин для выпечки. Ты уже не барыня, доход в семье один.
Оксанка терпела. Пыталась донести, что ведение дома — тоже труд. Что она экономит на клининге и доставке еды. Но Григорий лишь отмахивался.
— Это обязанность женщины. За такое не платят.
Часть 3. Инвентаризация ничтожества
Богдан, старший брат Григория, был полной противоположностью. Инженер по профессии, он был женат на Ганне — враче. Жили они скромнее, зато в их доме чувствовалась лёгкость.
— Григорий, ты что творишь? — спрашивал Богдан на семейных встречах. — Оксанка отличный специалист. Зачем ты её дома запер? Она же угасает.
— Не лезь, Богдан, — огрызался Григорий. — У меня всё под контролем. Женщина должна знать своё место. Вот у тебя Ганна вечно на дежурствах, ты сам себе пельмени варишь. Разве это жизнь?
— Зато нам хорошо, — спокойно отвечал Богдан. — А ты… словно рабовладелец.
В тот вечер, когда всё переломилось, Григорий вернулся домой раздражённым сильнее обычного. Заказчик придрался к стыкам на композитных панелях и заставил переделывать целый пролёт. Он потерял и время, и деньги.
Оксанка встретила его в коридоре. На ней были не домашний халат, а джинсы и строгая блузка.
— Куда собралась? — резко бросил он, даже не снимая обуви.
— Мне нужно выйти. К Ганне.
— К Ганне? А ужин?
— На плите. Разогреешь.
Лицо Григория налилось багровым, по щекам пошли пятна, шея вздулась.
— Разогрею?! — закричал он. — Я вкалываю как проклятый, а ты гулять собралась? Сядь!
Оксанка осталась стоять, глядя на него прямо.
— Мне нужны деньги, Григорий. У меня порвались последние осенние сапоги. В кроссовках уже холодно.
Григорий расхохотался — зло, с каким‑то лающим надрывом, будто сама мысль о новых сапогах показалась ему нелепой и возмутительной.