— Сапоги ей понадобились! А ты их заслужила? Ты хоть гривну в этот дом принесла за последний год? Сидишь у меня на шее, ешь за мой счёт, живёшь в квартире, которую я своими руками довёл до ума, и ещё ТРЕБУЕШЬ?
— Я не требую, я прошу самое необходимое.
— Обойдёшься! Заклей как-нибудь. Или вообще дома сиди, нечего болтаться без толку. Всё равно дальше магазина не выбираешься. Нахлебница!
Это и стало точкой невозврата. Терпение не просто иссякло — его разорвало изнутри.
Часть 4. Бунт на корабле безумия
Оксанка резко шагнула к нему. Григорий от неожиданности попятился. Он привык видеть её ссутулившейся, слышать приглушённые ответы или тихие всхлипы. Но сейчас перед ним стояла совсем другая женщина.
Лицо Оксанки исказилось — не отчаянием, а яростью. Это был не плач загнанной жертвы, а гнев хищника, которого слишком долго дразнили через решётку.
— Что ты сейчас сказал? — её голос задрожал, поднимаясь всё выше, но не срываясь в визг, а превращаясь в пронзительный сигнал тревоги. — Нахлебница?!
Григорий раскрыл рот, намереваясь что-то ответить, однако Оксанка не дала ему ни единого шанса.
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнула она так, что воздух будто задрожал. — Закрой рот и слушай меня, ничтожество!
Он растерялся. За все пять лет брака он ни разу не слышал от неё подобного тона.
— Ты меня попрекаешь куском хлеба? Ты?! Человек, который год назад умолял меня оставить карьеру, потому что его комплексы размером с небоскрёб? — Оксанка наступала, и Григорий пятился, пока спиной не уткнулся в идеально выровненную им стену.
— Кто требовал, чтобы я уволилась? Не ты ли? А теперь скулишь, что денег мало, — она почти кричала ему в лицо, слова вырывались с яростью. — Жалкий скряга! Ты решил, что я стану твоей служанкой за тарелку супа?
— Ты… ты что несёшь… — пробормотал он.
— МОЛЧАТЬ! — взвизгнула Оксанка, и в этом звуке было столько накопленной ненависти, что Григорию стало по-настоящему не по себе. — Ты считаешь мои прокладки? Проверяешь чеки за молоко? Да я получала вдвое больше тебя, пока ты не начал ныть, что тебе, видите ли, внимания мало!
Она схватила со стола его любимую кружку — тяжёлую, с надписью «Босс» — и, не отводя взгляда, с силой швырнула её на пол. Керамика разлетелась сухим треском.
— Хотел домохозяйку? Тогда оплачивай её! Ты хоть представляешь, сколько стоят услуги домработницы, повара и проститутки, которые я тебе предоставляю бесплатно?! ТЕБЕ ЭТО НЕ ПО КАРМАНУ! Ты нищеброд, Григорий! И по деньгам, и по духу!
Она металась по кухне, бросая не тарелки — слова. И каждое било, как кувалда.
— Думаешь, я сломалась? Решил, что буду терпеть твою Тамару, которая суёт нос в мои кастрюли? Твою идиотскую экономию? ХВАТИТ!
Оксанка подскочила к шкафу, вытащила тетрадь, где Григорий педантично фиксировал расходы, и метнула её ему в лицо.
— Подавись своими подсчётами! Я тебя ненавижу! Презираю! Ты не мужчина — ты паразит, который высасывает мою энергию, потому что внутри у тебя пустота!
Григорий стоял, вжавшись в стену. Он растерялся окончательно. Ударить? Она выглядела так, будто сама способна вцепиться в горло. Перекричать? Её голос был громче и страшнее. Это был не женский плач — это был ураган. Он привык к покорности, а эта внезапная перемена выбила почву из-под ног. В его мире просто не существовало сценария, при котором «вещь» начинает сопротивляться.
— Уходи, — вдруг произнесла Оксанка тихо, но так холодно, что по коже побежали мурашки.
— Что? — Григорий моргнул. — Это… это мой дом. Ты в своём уме? Я здесь ремонт делал! Это мои деньги!
Оксанка расхохоталась — громко, зло, запрокинув голову.
— Твой дом? Твои деньги? О, Григорий, какой же ты наивный.
Часть 5. Крах фасадной империи
— Ты всерьёз считаешь, что эта квартира принадлежит тебе? — она больше не кричала. Теперь в её голосе звучала ледяная насмешка, и смотрела она на него так, словно перед ней было насекомое. — Ты хоть раз видел документы, или в руках держал только перфоратор?
— Мы… мы же её купили… — пробормотал он, теряя уверенность.
Она сделала паузу, позволяя тишине повиснуть между ними.
— Нет, Григорий.