— Просто не может смириться с тем, что у тебя теперь другая семья! — Оксана с силой захлопнула чемодан. Громкий щелчок прозвучал неожиданно резко, и от этого ей стало ещё больнее. — Я больше не выдерживаю. Каждый день превращается в борьбу за право жить по-своему. За возможность воспитывать Мирона так, как я считаю правильным. За право не объясняться по каждому поводу. За элементарное право… быть собой в собственном доме.
— Но ведь она же не со зла… — Богдан поднял на неё глаза, и в его взгляде не было злости — только растерянность человека, оказавшегося между двумя дорогими ему женщинами.
— А результат всё равно один! — она наконец встретилась с ним взглядом. В её глазах стояли слёзы, но голос звучал уверенно. — Ты никогда не поддерживаешь меня. Всегда одно и то же: «Ганна устала», «Ганна ничего плохого не имела в виду», «Ганна просто хочет помочь». А кто подумает о нас? О нашей семье? Почему я должна постоянно чувствовать себя виноватой только за то, что прошу уважения?
В комнате воцарилась гнетущая тишина. Из детской доносилось тихое бормотание Мирона, который ещё полностью не проснулся. Этот знакомый звук вдруг болезненно кольнул сердце Оксаны. Она представила, как он вырастет с ощущением, что мнение мамы всегда вторично, если оно расходится с мнением бабушки.
— Ты действительно готова разрушить всё из-за этого? — едва слышно произнёс Богдан. Его голос дрогнул на последнем слове, и она поняла: он боится. Не её ухода как такового — а того факта, что всё это время предпочитал закрывать глаза на очевидное.
— Я стараюсь сохранить то немногое, что ещё можно спасти, — ответила Оксана спокойно. — Но без её постоянного вмешательства. Без бесконечных советов и критики, без контроля каждого моего шага. Или мы устанавливаем чёткие границы, или я ухожу. Потому что так жить невозможно. Это словно ежедневная пытка, Богдан. Я устала быть мишенью для упрёков и оправдываться за желание быть хорошей женой и матерью.
Он хотел возразить или хотя бы сказать что-то примирительное, но в этот момент из детской донёсся плач Мирона. Они оба замерли в напряжении: ребёнок начинал плакать громче и настойчивее — даже не осознавая происходящего вокруг него, он чувствовал атмосферу тревоги и напряжения между родителями.