— Ну хоть вечером? Очень прошу…
И я шла. Слушала, как она жаловалась на начальника-тирана, на парня, который не оценил её стараний, на подругу, предавшую в самый неподходящий момент. Час за часом. Два. Три. А дома — ужин ещё не готов, рубашки Ивана ждут глажки, и чувство такое, будто моя жизнь ускользает сквозь пальцы, как вода через решето.
— Иван… — начала я однажды вечером, когда нам наконец удалось остаться вдвоём. — Мне кажется, нам стоит поговорить о нас.
— О нас?
— О том, что нам нужно время только для себя. Личное пространство.
Он нахмурился. Я терпеть не могла этот его взгляд — будто я говорю на незнакомом языке и он ничего не понимает.
— Ты вообще о чём? Это же моя семья!
— И теперь она моя тоже. Но… Иван… Не кажется ли тебе странным, что за последние два месяца мы ни разу не провели выходные вдвоём?
— Ты преувеличиваешь.
— Нет! — голос сорвался сам собой, хотя я старалась сдержаться. Правда старалась! — В прошлые выходные мы таскали вещи твоего брата в новую квартиру. До этого помогали Людмиле с ремонтом на даче. А ещё раньше…
— Ну и что? Разве плохо помогать близким?
— Помогать — это хорошо! Но почему это всегда происходит за счёт нас? Почему каждый раз…
Он резко поднялся со стула. Молча взял куртку и вышел из квартиры так громко хлопнув дверью, что стекла задрожали в рамах.
Я осталась сидеть одна на кухне и смотрела в пустую чашку перед собой. В голове крутилась мысль: когда же я успела превратиться в нервную истеричку? Когда стала той самой «женой-сварливой», которая мешает мужу заботиться о матери?
А потом наступил день рождения Людмилы.
— Еленочка… — пропела она по телефону за неделю до праздника. — Ты ведь приготовишь оливье? И селёдочку под шубой? У меня столько хлопот…
Хлопоты у пенсионерки… Хлопоты.
— Конечно… — выдавила я из себя ответ. Что ещё оставалось сказать?
В день рождения с семи утра я стояла у плиты: резала овощи, варила яйца и картошку, выкладывала слоями эту злосчастную селёдку под шубой. Иван спал без задних мыслей. Потом проснулся, выпил кофе и ушёл принимать душ…