Он взглянул на меня с усталостью человека, у которого и без того забот выше крыши.
— Ты всё слишком драматизируешь. Лариса просто волнуется. Потерпи немного, ладно?
Слово «потерпи» стало у нас почти как приветствие. Я терпела. Когда Лариса без разрешения перебирала наши бумаги. Когда она сама решала, кто и когда может приходить к нам в гости. Когда по телефону говорила своим подругам: «Нынешние невестки пошли слабые». Иногда она смотрела на меня с жалостью, иногда — с высокомерием, а порой — так, будто я здесь лишь временная фигура. Очень временная. И самое пугающее — я начинала в это верить.
Я тогда ещё не понимала, что всё только начинается. Что впереди будет разговор о квартире, деньгах и слова, после которых уже невозможно будет притворяться, будто ничего не происходит. Но тревога уже поселилась во мне — тихая и надолго. Я даже не заметила тот момент, когда это случилось. Не было ни громкой сцены, ни резких слов — просто однажды утром я поняла: хожу по квартире на цыпочках. В своей же квартире.
Я старалась не хлопать дверцами шкафов, не шуметь посудой и избегать включать свет раньше времени — Лариса плохо переносила любые помехи своему покою. Она могла выйти из комнаты с недовольным лицом и долго объяснять мне правила утреннего поведения «нормальных людей».
— Потише бы тебе надо быть, — говорила она строго, поправляя занавеску на кухне. — Я ведь уже не девочка, мне нужен покой.
Я кивала в ответ — хотя вставала раньше всех и ложилась позже остальных.
Квартира менялась незаметно и быстро: сначала исчезли мои мелочи — фотографии с полки перекочевали в ящик под предлогом «пыль собирают», ароматическая свеча была названа «вонючей штукой», а книги с журнального столика просто пропали.
— Навела порядок! — гордо сообщила Лариса однажды утром. — А то у вас тут был настоящий бедлам.
«У вас». Не «у нас».
Я пыталась вернуть вещи обратно на места, но через день всё снова исчезало или переставлялось так, будто кто-то методично стирал следы моего присутствия.
Даже еда перестала быть моей заботой: я покупала продукты для ужина заранее, но вечером находила холодильник пустым и кастрюлю с чем-то «полезным».
— Решила приготовить вам что-то нормальное,— объясняла Лариса.— Ты ведь работаешь допоздна и о питании думать некогда.
Я ела молча — не потому что соглашалась с ней, а потому что знала: разговор всё равно закончится ничем.
Однажды я вернулась домой раньше обычного и сразу почувствовала знакомый запах своего парфюма в коридоре — сладкий и резкий аромат повис в воздухе густо и непривычно сильно.
Лариса стояла перед зеркалом в прихожей и наносила его себе на шею.
— Вам нравится? — спросила она спокойно, заметив меня краем глаза.— Тарас сказал: запах хороший.
В тот момент мне стало по-настоящему жутко: словно кто-то примерял мою жизнь как чужую одежду — не из зависти даже… просто потому что привык брать то, что приглянулось.
Вечером я снова попыталась поговорить с Тарасом:
— Мне кажется… меня здесь выдавливают потихоньку,— сказала я тихо.— Я больше не чувствую себя дома…
Тарас потер переносицу рукой так же рассеянно, как всегда при сложных разговорах:
— Ты слишком остро реагируешь… Мама ведь только помогает… Потерпи ещё немного…
А это его «немного» длилось уже месяцами…
Со временем Лариса перестала хоть как-то скрываться или стесняться: могла войти в нашу спальню без стука; комментировала то, как я складываю бельё; сидела посреди дивана на моём месте и даже глазом не моргнула бы при моём возвращении домой:
— Садись где-нибудь сбоку,— бросала она.— Тут удобнее…
Я устраивалась на краешке кресла рядом и молча наблюдала за тем, как она щёлкает пультом телевизора без единого вопроса ко мне…
Иногда казалось: она делает это нарочно… Проверяет границы дозволенного… Исследует мою слабость…
Но самым болезненным стал случайный разговор по телефону… Она думала, что её никто не слышит… Говорила громко… Уверенно… Как человек уверенный в своём положении:
— Та нікуди вона вже дінеться! Квартира ж їй не належить! Ще хай спасибі каже нам за терпіння!
Эти слова ударили сильнее любой обиды…
В тот вечер я долго сидела одна на кухне без света… Смотрела сквозь окно на чужие окна напротив… Там горел тёплый свет… И вдруг пришло осознание того странного чувства лишённости там… где когда-то была радость…
Я поняла: у меня больше нет своего угла… Ни в этой квартире… Ни среди этих людей…
И тогда впервые внутри родилось то чувство… которое потом выльется наружу утренним скандалом…
Это была не обида… Не страх…
Это была глухая затаённая злость… Та самая тяжёлая злость… которая копится молча… а потом рушит всё до основания…
Разговор о деньгах всплыл неожиданно за ужином…
Лариса мешала суп ложкой и вдруг произнесла между делом:
— Надо бы подумать насчёт этой квартиры…
Я подняла взгляд от тарелки:
— В каком смысле?
Она посмотрела удивлённо – будто спрос был глупым:
— Да прямо так! Квартира большая же! Район хороший! Продать можно выгодно! Или оформить грамотно – чтобы потом проблем меньше было!
Тарас молчал – ел сосредоточенно над тарелкой – словно тема его вовсе не касалась…
— А зачем вообще что-то менять? Мы ведь тут живём,— осторожно уточнила я…
Лариса усмехнулась:
— Сегодня живёте – завтра кто знает? Жизнь длинная – всякое бывает!
Её интонация насторожила меня больше всего – там было ощущение окончательного решения – без обсуждений или сомнений…
Позже мы остались вдвоём на кухне – тогда она сказала прямо:
— Ты должна понимать одну вещь: квартира тебе не принадлежит… И решения принимает здесь даже не я – сын мой решает… А ему плохого совета от меня ждать нечего!
Сказано это было спокойно – почти ласково – от чего становилось только хуже…
И вот тогда впервые я задала вопрос вслух – тот самый вопрос который давно крутился внутри:
— Вы хотите продать квартиру?
Лариса пожала плечами легко:
— Я хочу поступить разумно… Сегодня одни люди рядом – завтра другие будут… Знаю эти браки…
В тот же вечер впервые открыла документы…
Тарас ничего против этого не имел…