— Точно. Я же видела фотографии — у тебя здесь целых три спальни! Мы с Полиной займём одну, мама — другую. Вы с Богданом останетесь в своей. Никто никому не будет мешать.
Полина молчала, лишь теребила ухо плюшевого мишки. Орися взглянула на девочку, и на мгновение сердце сжалось от жалости, но она тут же подавила это чувство.
— Вопрос не в количестве комнат, — произнесла она ровным тоном. — Я просто не давала согласия. Ни вчера, ни раньше. Богдан, ты это прекрасно знаешь.
Все повернулись к Богдану. Он неловко откашлялся и провёл ладонью по волосам.
— Мам, Светлана, я… правда пообещал вам. Когда мама звонила в прошлый раз, сказал, что мы обсудим. Но толком с Орисей это не проговорил. Это моя ошибка.
Лариса всплеснула руками.
— Как это не проговорил? Богданчик, ты же глава семьи! Дом теперь общий. Вы супруги. Всё, что твоё — её, и наоборот. Закон так говорит!
Орися едва заметно улыбнулась. К этому разговору она была готова заранее.
— По закону, Лариса, дом оформлен исключительно на меня. И ипотека — тоже. Богдан юридически к нему не относится: ни доли, ни прав. Я уточняла у нотариуса ещё до свадьбы. Намеренно.
В комнате повисла тяжёлая тишина. Светлана приоткрыла рот, но так ничего и не сказала. Лариса заметно побледнела.
— Значит… выходит, мы тут просто гости? — голос свекрови дрогнул. — Мой сын живёт в чужом доме на птичьих правах?
— Нет, — спокойно ответила Орися. — Он живёт здесь как мой муж. Потому что я его люблю. Но это не обязывает меня принимать под своей крышей всех ваших родственников. Тем более когда меня даже не спросили.
Богдан сидел, опустив взгляд. Орися видела, как в нём идёт борьба. С одной стороны — мать, сестра, племянница, о которых он привык заботиться. С другой — жена, впервые за два года брака твёрдо сказавшая «нет».
Светлана подалась вперёд.
— Орися, ты серьёзно? Мы вчера всю ночь просидели в этой ужасной гостинице. Полина плакала. А ты нам — отказ? После всего, что мы для вас сделали? Я тебе на свадьбу золотые серьги подарила! Мама платья тебе шила!
Щёки Ориси вспыхнули, но голос остался спокойным.
— Я ценю это. Честно. Но серьги и платья — не плата за мой дом. Я не веду торг. Я просто хочу жить своей жизнью. Своей и Богдана.
Лариса поднялась. В её глазах блестели слёзы — искренние или искусные, Орися уже не понимала.
— Значит, мы тебе посторонние? Я сына растила, всё ему отдала, а теперь ты меня выставляешь? На улицу?
— Никто вас на улицу не отправляет, — ровно произнесла Орися. — В посёлке сдаются квартиры. Есть хорошие варианты и по доступной цене. Если понадобится, помогу оплатить первый месяц. Но жить здесь вы не будете.
Богдан наконец поднял голову. Голос его прозвучал хрипло:
— Орися… может, хотя бы на месяц? Пока они не устроятся?
Внутри у неё всё сжалось. Она посмотрела на мужа — того самого человека, который, выбирая кольца, говорил: «только мы вдвоём». И увидела в его глазах страх. Перед матерью. Перед тем, что скажут родные.
— Богдан, — произнесла она тихо, но так, чтобы слышали все, — если ты сейчас скажешь «да», завтра я оформлю дарственную. Полдома станет твоим. Но при одном условии: родственники здесь не живут. Никогда. Иначе я продам дом и уеду одна. Решай.
Тишина стала почти осязаемой. Полина тихо всхлипнула. Светлана схватилась за грудь. Лариса застыла, словно окаменела.
Богдан смотрел на Орисю широко раскрытыми глазами — такого поворота не ожидал никто.
— Ты… серьёзно? — едва слышно спросил он.
— Абсолютно, — ответила она и поднялась. — Я не шучу. Дом мой, и я его защищаю. Так же, как ты должен был защищать наш брак.
Она вышла из гостиной, поднялась в спальню на втором этаже и закрыла дверь. Без хлопка — просто тихо повернула ключ. Опустилась на край кровати и впервые за сутки позволила себе заплакать. Слёзы текли бесшумно. Это были не слёзы обиды — скорее усталости. От необходимости быть жёсткой. От страха, что внизу Богдан может выбрать не её.
Минут через двадцать снизу доносились приглушённые, напряжённые голоса. Затем хлопнула входная дверь. Наступила тишина. Орися вытерла лицо и подошла к окну. Машина свекрови всё ещё стояла на подъездной дорожке. Чемоданы снова оказались у крыльца.
Богдан поднялся один. Постучал.
— Орися… можно?
Она открыла. Он вошёл, прикрыл дверь и прислонился к ней спиной.
— Они уехали, — сказал он. — В гостиницу. Сказали, что подумают. Мама… плакала по-настоящему. Светлана злилась. Но я сказал: пока они не найдут жильё, здесь жить не будут.
Орися смотрела на него, ожидая продолжения. Она понимала — это ещё не финал.
Богдан подошёл ближе, взял её за руки.
— Я выбрал тебя. Сегодня. Но они — моя семья. Совсем отказаться от них я не могу. Они сказали, что если ты не передумаешь, подадут в суд. На раздел имущества. Будут утверждать, что дом куплен в браке, что я вкладывался в ремонт, в мебель. Что ты меня обманула.
По спине Ориси пробежал холод. Суд. Раздел. Именно этого она опасалась.
— Пусть подают, — тихо ответила она. — Документы на моей стороне. Но если до этого дойдёт… наш брак уже не будет прежним. Ты к этому готов?
Богдан крепко обнял её, уткнувшись лицом в её волосы.
— Не знаю, — прошептал он. — Правда не знаю.
За окном вновь зашумел дождь. Капли стучали по крыше дома, который когда-то Орися купила для себя одной. Теперь он превратился в поле битвы. И она чувствовала: самое сложное ещё впереди. Завтра родственники вернутся — уже не с просьбами, а с юристом. А Богдан… он стоял на краю. И от его следующего шага зависело, останется ли у них что-то общее. Или этот дом навсегда будет принадлежать только ей.
Дождь не прекращался и на следующий день, и в доме стояла та напряжённая тишина, какая бывает перед решающим разговором. Орися переходила из комнаты в комнату, поправляла диванные подушки, переставляла цветы, но мысли её неизменно возвращались к одному: выдержит ли Богдан давление. Утром он молча пил кофе, долго смотрел в окно, несколько раз брал телефон и снова откладывал. О вчерашнем не говорил ни слова, но по его виду было ясно — решение внутри него созревает, тяжёлое и мрачное, как этот осенний ливень.
К обеду раздался звонок. Орися сама открыла дверь. На пороге вновь стояли все трое, и с ними — ещё один человек: мужчина лет пятидесяти в строгом пальто, с папкой под мышкой.
Лариса держалась прямо, глаза её были сухими, но губы сжаты в тонкую линию.