Сайт для Вас!
В тот вечер я возвращалась домой медленно — так ходят женщины в положении не по собственной прихоти, а потому что тело вдруг начинает диктовать свои условия. Ноги становились тяжёлыми, поясницу ломило, к горлу подкатывала тошнота. В пакете негромко звякали аптечные пузырьки — витамины, средство от изжоги и магний, который настоятельно посоветовал врач.
Вечер был самый обычный. Ничто не настораживало. Более того, я радовалась, что меня отпустили с работы раньше. Думала: успею приготовить суп, Александр вернётся, поужинаем вдвоём. В последнее время он всё чаще задерживался, объясняя это делами, проектами, давлением начальства. Я старалась не приставать с расспросами и не изводить подозрениями. Беременность и без того обостряет тревожность, я это понимала и держала себя в руках.
Поднимаясь по ступенькам, я заметила, что дверь в квартиру прикрыта не до конца. Такое случалось редко. Александр отличался педантичностью и всегда повторял: «безопасность прежде всего». Я осторожно толкнула дверь плечом и, едва войдя в прихожую, услышала голоса.
Оксанка.
Она бывала у нас часто, но сегодня её не ждали — собиралась прийти только завтра. Я замедлила шаг, хотела сначала поздороваться, но замерла, услышав своё имя.
— Ты главное не переживай, — произнесла она ровным, уверенным тоном, каким обычно втолковывают что-то несмышлёному ребёнку. — Никуда она беременная, с пузом не денется.
Я застыла. Сердце провалилось куда-то вниз, словно я оступилась на ровном месте.
— Мам, ну ты тоже скажешь… — голос Александра звучал глухо, без протеста. Скорее устало. — Она сейчас на нервах.
— А кто сейчас не на нервах? — фыркнула Оксанка. — Все беременные нервные. Но квартиру она продаст. Куда ей деваться? Ребёнок, семья… Нужно думать головой, а не эмоциями.
Я стояла в коридоре, прижавшись спиной к шкафу, и вдруг отчётливо ощутила — я здесь лишняя. Будто меня уже вычеркнули. Есть только «беременная», «с пузом», «квартира». А всё остальное — второстепенно.
— Деньги там приличные выйдут, — продолжала она. — Закроем долги, вздохнём свободнее. А там посмотрим.
Долги. Вот в чём дело.
Александр молчал. Я знала этот его способ — уходить в тишину, когда решение уже принято, но произносить его вслух не хочется. Удобно, когда ответственность будто бы лежит на другом.
— Только не пугай её раньше времени, — наконец произнёс он. — Пусть думает, что всё ради семьи.
Оксанка коротко усмехнулась.
— А ради чего ещё? Семья — это когда всё общее. Особенно имущество.
Я машинально поставила пакет на тумбочку. Один из пузырьков покатился и тихо стукнулся о стену. Этот звук словно вернул меня в реальность. Я поняла: если сейчас не выйду, просто задохнусь от этого воздуха.
Я вошла в комнату.
Они оба вздрогнули. Оксанка быстрее справилась с собой — лицо мгновенно стало заботливым, почти ласковым.
— Ой, а ты уже дома? — произнесла она. — Что-то рановато сегодня.
Александр поднялся с дивана, взглянул на меня с виноватым выражением и тут же отвёл глаза. Я заметила, как он зачем-то поправил подушку — бессмысленный жест, будто этим можно что-то изменить.
— Да, рано, — ответила я. Голос звучал чуждо, слишком спокойно. — Я всё слышала.
Повисла тяжёлая тишина, от которой звенело в ушах.
Оксанка поджала губы.
— Ты всё не так поняла, — начала она. — Мы просто говорили о будущем. Ребёнок — это ответственность, ты же понимаешь.
Я перевела взгляд на Александра. Он не произнёс ни слова. И в этот момент стало окончательно ясно: это не случайная оговорка. Это план. Продуманный и не раз обсуждённый — только без меня.
Я положила ладонь на живот — малыш тихонько толкнулся, будто напоминая: ты не одна. И внутри что-то переключилось. Страх, который последние недели жил во мне, отступил. На его месте появилось холодное, отчётливое понимание. Они решили, что я в ловушке. Но они серьёзно просчитались.
Позднее, уже глубокой ночью, когда в квартире воцарилась тишина, я лежала без сна и перебирала в памяти, с чего всё началось. И, как назло, вспоминалось не плохое — наоборот, самые светлые, почти нежные эпизоды. Будто сама судьба насмехалась: смотри, ты ведь сама это выбрала.
С Александром мы познакомились без всякой романтики. Очередь в районной поликлинике, духота, кто-то спорил из-за талонов. Он уступил мне место, неловко пошутил, но искренне. Потом выяснилось, что живём рядом, стали случайно сталкиваться — то в магазине, то в автобусе, то во дворе. Он не давил, не пытался покорить наскоком. Просто был рядом — спокойный, надёжный. После прежних отношений мне хотелось именно этого: тишины, без бурь и громких обещаний.
Когда мы съехались, я сразу сказала: квартира принадлежит мне. Не в смысле запрета, а честно и открыто. Виталий оставил её мне незадолго до смерти. Старая двухкомнатная, обычный дом — но для меня это было больше, чем стены. Его смех на кухне, вечные недокрученные лампочки, запах табака и дешёвого одеколона. Тогда Александр кивнул:
— Конечно, понимаю. Это твоё.
Мне показалось — действительно понял. Принял. И за это я уважала его ещё больше.
С Оксанкой всё складывалось иначе. С самого начала она смотрела на меня оценивающе, словно выбирала товар: вроде неплохо, но могло быть и лучше. В лицо — улыбки, пироги, забота. Между строк — уколы.
— Квартира у тебя хорошая, — замечала она будто невзначай. — Повезло тебе с Виталий. Не каждому так в жизни достаётся.
И каждый раз делала акцент на слове «достаётся», словно речь шла о выигрыше, а не о смерти родного человека.
Первые годы брака текли спокойно. Без особого восторга, но и без драм. Мы работали, жили скромно, понемногу откладывали деньги. Я старалась быть удобной женой — не пилить, не сравнивать, не требовать лишнего. Александр всё чаще повторял, что нужно «расти», что нельзя топтаться на месте. Я поддерживала, верила. Иногда отказывала себе в чём-то, лишь бы ему было проще.
Тревожные сигналы я тогда проигнорировала. Он стал вспыхивать по пустякам: то кружка стоит не там, то вопрос задала не вовремя, то новые сапоги ни к чему, ведь старые ещё «вроде нормальные». А Оксанка словно оживилась — начала приходить чаще, раздавать советы, о которых никто не просил.
— В семье всё должно быть общее, — повторяла она, как мантру.