— В семье всё должно быть общим, — повторяла она это так часто, будто заученную молитву. — И радости, и сложности. Когда у одного есть, а у другого нет — так быть не должно.
Я соглашалась, не вступая в спор. Тогда мне и в голову не приходило, что за этими словами может скрываться холодный расчёт. Я искренне верила: семья — это про опору и участие, а не про выгоду.
Когда я узнала, что беременна, слёзы сами покатились — от счастья, настоящего, неподдельного. Александр поначалу тоже сиял: подхватил меня на руки прямо на кухне, закружил, смеялся и уверял, что теперь всё станет по-настоящему серьёзно. Но очень скоро его воодушевление словно растворилось. Он всё чаще задерживался вне дома, разговоры стали короткими и сухими. А ещё он начал вслух подсчитывать траты — на продукты, коммунальные платежи, будущие расходы на малыша.
Зато Оксанка, наоборот, оживилась.
— Ребёнок — это, конечно, дар, — говорила она с показной задумчивостью. — Но нужно смотреть вперёд. Время сейчас непростое, одними чувствами не проживёшь.
И как-то так выходило, что каждый подобный разговор неизменно возвращался к моей квартире. То рынок «удачный», то деньги «не должны простаивать», то всё это «ради семьи».
Тогда я ещё не осознавала: решение уже принято. Без моего участия. В их планах я была лишь удобной частью конструкции — беременной, уставшей, зависимой, как им казалось. Лёжа ночью в темноте, я впервые честно спросила себя: меня здесь любят или просто ждут, когда я поступлю так, как им нужно? Ответ оказался горьким. Но именно с него началось моё пробуждение.
Беременность изменила не только тело — она высветила всё остальное. Словно в тёмной комнате внезапно включили яркий свет: стали заметны вещи, на которые раньше я предпочитала не смотреть.
Первые месяцы я держалась изо всех сил. Работала почти до последнего дня, хотя к вечеру в голове стучало так, будто кто-то бил молотком изнутри. Коллеги уже о чём-то догадывались, но я не спешила делиться — хотелось самой обрести уверенность. Домой приходила обессиленная, и всё равно готовила, стирала, наводила порядок. Во мне жило странное опасение: стоит перестать быть «удобной» — и меня легко отодвинут в сторону.
Александр отдалялся всё заметнее. Он разговаривал со мной отрывисто, порой с раздражением, будто само моё присутствие его тяготило. Когда я осторожно начинала рассказывать о приёме у врача или о том, как малыш впервые толкнулся, он лишь кивал, не отрываясь от телефона.
— Потом, хорошо? — бросал он. — У меня сейчас и так голова занята.
Занята — счетами, цифрами, какими-то обсуждениями, где всё чаще звучали слова «обязательства», «проценты», «сроки». Однажды я случайно заметила на столе лист с расчётами. Александр слишком резко выхватил его у меня.
— Не вмешивайся, — отрезал он. — Это не твоё дело.
И вот тогда внутри что-то болезненно сжалось. *Не моё дело* — в семье, где я жду ребёнка?
Оксанка словно почувствовала, что ситуация складывается в её пользу. Она стала приходить без предупреждения, заглядывала в холодильник, сокрушалась из‑за цен в магазинах, качала головой.
— Вот родишь — поймёшь, — поучала она. — Сейчас ты ещё в облаках витаешь. А потом начнётся настоящая жизнь.
Под «настоящей жизнью» она, как выяснилось, понимала одно: кому-то придётся жертвовать. И почему-то этим «кем-то» всё чаще оказывалась я.
— Ты ведь осознаёшь, — сказала она однажды, сидя на моей кухне и медленно размешивая чай, — ребёнок — это ответственность. А ответственность — не про сентиментальность. Порой нужны жёсткие решения.
Я молчала, всё ещё надеясь, что Александр остановит этот разговор, скажет: «Достаточно». Но он сидел рядом и смотрел в окно так, будто речь шла не о его семье, а о погоде за стеклом.
По ночам сон исчез. Я лежала и слушала его ровное дыхание, думая: *а если мне и правда некуда идти?* Если они правы? Если беременность — это якорь, который тянет вниз, а не удерживает на плаву?
В какой-то момент я всё же решилась на прямой разговор.
— Александр, — начала я, стараясь сохранять спокойствие, — ты понимаешь, что я не собираюсь продавать квартиру.
Он вздохнул так, словно устал от чужих переживаний.
— Сейчас не время упрямиться, — ответил он. — Ты всё слишком драматизируешь. Мы семья. Нам нужно думать о будущем.
— О чьём именно будущем? — тихо спросила я.
Ответа не последовало. Он просто поднялся и вышел в другую комнату.
С того дня мелочи перестали казаться мелочами. Я замечала, как они переглядываются, как внезапно замолкают при моём появлении, как Оксанка говорит «мы», имея в виду себя и Александра — без меня. Беременность из радости превратилась в аргумент против меня, в слабое место, на которое удобно давить.
И всё же именно тогда, среди тревоги и бессонницы, во мне зародилось нечто новое. Не материнский инстинкт — он и так жил во мне. А холодная, чёткая ясность: если я сейчас позволю себя сломать, дальше меня будут ломать постоянно. Для них моя беременность стала рычагом давления. Для меня — точкой невозврата.
Я ещё не знала, какие шаги предприму. Но понимала твёрдо: назад пути нет.
Скандал не вспыхнул внезапно. Он зрело назревал, словно тяжёлая грозовая туча — плотная, чёрная, наполненная молчанием и недосказанностями. И прорвался в самый, казалось бы, обычный вечер.
Днём Оксанка позвонила и сообщила, что зайдёт «на чай». Это её «на чай» давно означало одно — предстоит серьёзный разговор. Я кивнула в трубку, хотя она этого не видела, и вдруг поймала себя на странном спокойствии. Внутри всё уже было решено.
Я накрыла на стол — простая еда, без излишеств. Хотелось, чтобы хотя бы обстановка была честной, без притворства. Александр вернулся раньше обычного — напряжённый, замкнутый. Он избегал моего взгляда, будто понимал: сегодня отсидеться в стороне не выйдет.
Оксанка вошла уверенно, почти как хозяйка. Сняла пальто, окинула квартиру внимательным взглядом и тут же нашла повод для замечания.
— У вас прохладно, — сказала она. — Беременной нельзя мёрзнуть.
Забота прозвучала неискренне, как отрепетированная фраза.
Мы уселись за стол. Несколько минут обсуждали пустяки: погоду, цены, то, как «всем сейчас непросто». Я ела через силу — ком стоял в горле.
— Ладно, — наконец произнесла Оксанка, отодвигая чашку. — Хватит ходить вокруг да около. Нам нужно обсудить серьёзный вопрос.