— Ты вообще осознаёшь, что творишь? — Александра с силой бросила связку ключей на стол, откуда они с грохотом скатились на пол. — Я вернулась домой в десять вечера! В десять! Потому что твоя обожаемая Нина снова устроила спектакль!
Мирослав даже не отвёл взгляда от телефона. Он развалился на диване так, будто его туда кто-то швырнул и забыл. Александра смотрела на его безучастное лицо, и внутри всё сжималось в тугой ком.
— Она больна, Александра. Ей уже семьдесят восемь.
— И что дальше? — она сбросила туфли, одна из которых угодила прямо в ножку журнального столика. — Мне теперь всю жизнь положить на её уход? Я вкалываю по двенадцать часов, приезжаю домой — и сразу к ней! Меняю постельное бельё, варю эту чёртову кашу-пюре, слушаю её бредни о том, что она не помнит меня!
Мирослав наконец оторвался от экрана и посмотрел на жену так, словно впервые увидел её или услышал чужую речь.
— Она дала мне жизнь, Александра.
— Ну да… родила… — пробурчала она и направилась на кухню. Резко распахнула холодильник, вытащила бутылку воды и сделала несколько жадных глотков. — А из меня она сделала служанку. Знаешь, что она сегодня выкинула?
— Не хочу знать.
— Обвинила меня в краже золотых серёжек! — голос Александры сорвался в крик. — Тех самых серёжек, которые она потеряла ещё пять лет назад! Орала полчаса подряд, пока я переворачивала весь дом вверх дном!
Мирослав поднялся с дивана медленно и тяжело. Прошёл мимо жены к окну и уставился в тёмную улицу за стеклом. Январь двадцать пятого года. Их квартира на пятом этаже старой панельной многоэтажки казалась особенно унылой под светом одинокого фонаря во дворе.
— Мы можем кого-то нанять… — произнёс он негромко. — Понимаю: тебе тяжело.
— Нанять?! — Александра рассмеялась нервно; смех был резким и почти истеричным. — На какие деньги? На твою зарплату, которую ты каждую пятницу спускаешь с друзьями? Или на мою? С которой мы еле-еле тянем кредит за эту чудесную нору?
Она знала: это удар ниже пояса. Осознавала несправедливость своих слов. Но сейчас усталость буквально придавливала её к полу; запах лекарств из комнаты Нины вызывал тошноту… И ей было всё равно.
Мирослав повернулся к ней лицом; в его взгляде мелькнуло что-то тревожное.
— Значит так… — проговорил он отчётливо и медленно. Каждое слово звучало как удар молота по металлу: чётко и холодно. — Я пропиваю деньги… Я никудышный сын… Плохой муж… А ты у нас святая страдалица?
— Я такого не говорила…
— Говорила! — он резко шагнул вперёд, заставив Александру инстинктивно отступить назад. Не потому что боялась удара: Мирослав никогда не поднимал руку на неё. Просто его злость была такой плотной и ощутимой, будто можно было наткнуться на неё физически. — Ты каждый день это повторяешь! Напоминаешь мне снова и снова: ты жертва! Что я испортил тебе жизнь! Что моя мать стала твоим крестом!
— Потому что это правда! — выкрикнула Александра сквозь слёзы; они хлынули сами собой без предупреждения. — Ты хоть представляешь себе цену всего этого? Я мечтала о детях! Помнишь?! Мне уже тридцать четыре года, Мирослав! Тридцать четыре! А мы всё откладывали: то твоя мать заболела… то денег нет… то «не время»… И вот я стою здесь посреди этой душной квартиры и ухаживаю за чужим человеком!
Последние слова прозвучали почти как шипение змеи; Мирослав побледнел.
— Она мне не чужая… Это моя мама…
— Но для меня она никто! Понимаешь?! Никто! Она испортила мне всю жизнь с самого первого дня моего появления здесь! Всё ей было не так: готовлю плохо, убираюсь неправильно… сына недостаточно люблю… родителей твоих «не уважаю»… И теперь я должна быть ей сиделкой?! После всего?!
Повисла тягучая пауза; воздух между ними стал густым от напряжения. Из комнаты Нины донёсся слабый стон.
Александра крепко сжала зубы.
— Я больше не выдерживаю… — прошептала она устало.— Я не обязана заботиться о твоей матери до конца её дней… Она разрушила мою жизнь… Так найми сиделку – пусть та возится с её памперсами вместо меня… Я снимаю с себя ответственность.
Мирослав долго смотрел ей в глаза – взгляд был тяжёлым и непроницаемым – а потом коротко кивнул:
— Хорошо… Тогда я тоже снимаю ответственность за тебя.
Это прозвучало как окончательный приговор.
Александра замерла – словно перестав понимать происходящее:
— Что?..
— Всё слышала сама.— Он прошёл мимо неё к прихожей: начал натягивать куртку и искать ботинки.— Мне надоело оправдываться перед тобой каждый день… Надоело быть виноватым во всём подряд… Может быть ты права – может я действительно никудышный муж… Но знаешь что?.. Больше всего мне осточертело смотреть каждый день на твоё лицо мученицы…