Ярина сидела, закутавшись в мягкое, по углам уже изрядно истрёпанное одеяло, и неторопливо, будто продлевая каждое мгновение этого непривычного покоя, отпивала чай из чистой, хотя и покрытой трещинками кружки. Прелесть заключалась вовсе не в пейзаже — за стеклом виднелась лишь закопчённая стена соседнего дома, — а в плотной, почти звенящей тишине, которую нарушало только мерное тиканье старого будильника. Тепло и уют, исходившие от одеяла, ощущались почти физически; оно пахло нафталином и какой‑то простой человеческой заботой. Эту вещь принесла соседка, как только узнала, кто поселился в квартире, много лет стоявшей пустой и заброшенной.
Порядок Ярина наводила собственными руками: отмывала линолеум до последнего пятнышка, соскребала въевшуюся грязь с подоконников, доводила до блеска единственную раковину. Обои — незатейливые, в мелкий бледно‑голубой цветочек — тоже достались от соседки: старые, вышедшие из моды, оставшиеся после ремонта. Но Ярине важно было лишь одно — чтобы стало светло и чисто. Судя по копоти и залежам мусора, прежние жильцы уборкой себя не утруждали, а пожилая Валентина охотно избавилась от ненужных рулонов, сокрушаясь, как такая молоденькая будет жить тут одна.
Переехала Ярина совсем недавно, вырвавшись из казённых стен, и только позавчера закончила свою почти героическую уборку. Усталости она, к собственному удивлению, не чувствовала — внутри всё пело от радости: нужно было скорее довести начатое до конца, чтобы заслужить этот покой. Накануне она смотрела, как за окном бесконечно льёт осенний дождь, сегодня — как редкое солнце пробивается сквозь тучи. Можно было бы просидеть так до вечера, ни о чём не размышляя, растворившись в сладком ощущении «никому-ничего-не-должна». Но в дверь постучали — тихо, однако настойчиво.
Ярина решила, что это соседка: та словно взяла шефство над одинокой девушкой и искренне тревожилась, как она здесь устроится. От такой опеки становилось неловко, но в глубине души было приятно — значит, кто-то помнит о ней за этой дверью. «Что ж ты делаешь…» — пробормотала она, распахивая дверь, даже не заглянув в глазок. К этой элементарной предосторожности она ещё не привыкла: столько лет в детском доме, где личного пространства не существовало, а теперь — своя, пусть крошечная, квартира, и ответственность ощущается почти пугающе.
Увиденное заставило её замереть: на пороге стояли незнакомая женщина и парень, а рядом с ними — две большие, видавшие виды дорожные сумки, словно они собрались в дальний путь. О своём новом адресе Ярина никому ещё не сообщала, даже подругам из интерната.
— Ярина, родная, как же мы рады тебя видеть! — защебетала женщина, шагнув вперёд.
Ярина машинально отступила в прохладную прихожую. Резкая мысль вспыхнула в голове: «Мошенники». Она уже собиралась захлопнуть дверь, но… откуда им известно её имя? Этого короткого замешательства хватило — женщина, не давая паузе затянуться, заговорила быстрее:
— Не узнала? — всплеснула она руками, прижимая ладонь к груди, и на круглом лице расцвела слишком уж широкая улыбка. — Ну конечно, столько лет прошло, как тут узнаешь!
— Я тоже сначала не признал, — негромко пробормотал парень, переступая с ноги на ногу.
— Я ж твоя родная тётка, Оксана! — не унималась женщина, и её маленькие блестящие глаза цепко впились в лицо Ярины.
О такой тёте Ярина никогда не слышала; память о семье была для неё тёмным, запертым чуланом. Однако женщина тут же вытащила паспорт и почти ткнула им под нос, чтобы развеять сомнения, даже похвалила племянницу за осторожность: «И правильно, сейчас мошенников полно. Не все же такие честные, как я!»
Пришлось впустить незваных гостей в свою только что отвоёванную у запустения комнатку. И всё же каждая клеточка внутри Ярины оставалась насторожённой: главный вопрос не давал покоя — откуда им известно, где она живёт? Присев на край стула, она внимательно разглядывала визитёров, пытаясь вытащить из глубин памяти хоть какую‑нибудь зацепку.
Сначала её взгляд остановился на «братце» — высоком и худом, словно жердь. Тётка без умолку тараторила, уверяя, что в детстве они вместе играли в песочнице. Но в этом костлявом юноше с острым носом и редким пушком над верхней губой невозможно было узнать того пухлого двоюродного брата, с которым, по её словам, они катали машинки лет пятнадцать назад.
Потом Ярина посмотрела на саму тётку. Оксана разительно отличалась от сына — невысокая, полная, будто уставший колобок с жидкими волосами цвета сырого картофеля, стянутыми в жалкий хвостик. Когда она говорила, её фигура словно расплывалась от значимости собственных слов — примечательная особа, ничего не скажешь. Впрочем, ни её, ни парня Ярина так и не узнала — да и как тут узнаешь, если прошло пятнадцать лет.
Сколько бы Оксана ни старалась, вспоминая якобы общие эпизоды — «помнишь, как я дала тебе конфету, а ты расплакалась?» — всё было напрасно. Память Ярины молчала, будто опустошённая.