Память Ярины по‑прежнему оставалась пустой, словно выжженной. Спустя мгновение Тарас, насупившись, коротко оборвал разговор, будто ставя точку:
— Я же тебе говорил — ничего она не вспомнит. Я и сам ничего не помню.
— Ну и ладно, не вспомнила — и не надо, — отмахнулась Оксана и тут же перевела тему, принимаясь восторженно разглядывать племянницу: — Какая же ты красавица стала, глаз не отвести!
Ярина постепенно оправилась от первого потрясения и почувствовала, как из глубины сознания начинают всплывать разрозненные обрывки. Но это были не лица и не голоса. О времени до детдома почти ничего не сохранилось — лишь сухие формулировки из бумаг: «имеет родственников», «мать лишена родительских прав», «отец неизвестен». И среди этих строк когда‑то мелькало имя — Оксана.
Оно всплыло в памяти холодным, безжизненным, будто камешек со дна. В детский дом Ярина попала в четыре года — примерно тогда же она в последний раз и видела родных: размытый силуэт матери, тяжёлый запах перегара и сырости. На этом всё оборвалось. Связь с родственниками, с теми самыми сёстрами, исчезла сразу — по их, как теперь казалось, собственному решению. Отца у Ярины не существовало никогда — в свидетельстве о рождении стоял жирный прочерк. Зато у матери, как выяснилось, имелись три сестры, и все они жили в одной деревне неподалёку от того кошмара, где медленно угасала их сестра.
— Любила я твою мамку, — Оксана неожиданно смахнула слезу, и этот жест показался Ярине каким‑то наигранным, выученным. — Жаль, не уберегли… — в голосе, впрочем, звучала искренняя горечь. Потом она шумно вздохнула, будто стряхивая с себя тяжесть воспоминаний, заявила, что не стоит о печальном, и по‑хозяйски принялась разбирать сумку. Порывшись среди вещей, с победным видом достала две литровые банки с мутными огурцами. — Свои, домашние!
Ярина молча наблюдала за тёткой, и внутри у неё всё кипело от противоречий. Оксана так сокрушалась, говорила, что любила сестру… Но почему же тогда её дочь, маленькую, перепуганную Ярину, никто не забрал из того ужаса? Ни одна из трёх сестёр за пятнадцать лет не приехала даже навестить — просто чтобы она знала, что не совсем одна на этом свете. А сейчас Оксана, размахивая банкой, уверяла, будто все эти годы помнили о ней, думали, да только жизнь тяжёлая, времени не находилось.
«Тяжёлая», — с горечью подумала Ярина, оглядывая свой скромный, но аккуратный угол. — «Это мягко сказано». У матери и у её сестёр вся жизнь превратилась в бесконечную грязную полосу. Мамка, как выразилась тётка, любила выпить.
Пила она много, до полной утраты человеческого облика, и любые деньги уходили только на спиртное. Воспоминания у Ярины были туманными, но одно ощущение оставалось ясным — постоянный голод. В тот роковой день мать тоже была пьяна. На засаленном, блестящем от грязи столе лежали остатки колбасы и хлеб. Дочери достался чёрствый сухарь, а сама она, причмокивая, закусывала ароматным ломтем, таким манящим…
Эта сцена до сих пор стояла перед глазами. Вернее, перед одним глазом. Маленькая грязная ладошка тянется к куску колбасы — стащить со стола, вдохнуть тот сводящий с ума запах. Но мать заметила. Что‑то злое, невнятное выкрикнула и так толкнула дочь, что та, потеряв равновесие, отлетела в сторону. Дальше — лишь обрывки: вспышка боли, оглушительная, невыносимая, кровь, темнота… Падение оказалось неудачным — торчащий из стула гвоздь лишил её глаза. С того дня началась совсем иная жизнь — чужая, безысходная.
Больше Ярина мать не видела — не из‑за утраты зрения, а потому что та полностью вычеркнула дочь из своей судьбы. Девочка неделями лежала в больнице одна, испуганная, а потом её, с повязкой на лице, перевели прямо в детский дом. Наконец органы опеки обратили внимание на условия, в которых она жила. В той конуре царили холод и грязь, повсюду валялись пустые бутылки, еды почти не было. И всё же Ярина скучала по матери — по той самой, что её толкнула. Ждала, что она одумается и заберёт её обратно.
Но спустя месяц после того, как дочь оказалась в казённом учреждении, матери не стало. Как обычно напилась, только в этот раз всё закончилось иначе — по дороге домой упала и замёрзла в сугробе. Обнаружили её лишь на следующий день. Если бы Ярину не увезли раньше, кто знает — возможно, она бы тоже окоченела в том ледяном доме с печным отоплением, которое почти никогда не топили как следует.
Мать нередко оставляла её одну в неотапливаемой избе. Так и Ярина могла бы замёрзнуть — в темноте и одиночестве. Говорят, всё, что ни происходит, к лучшему. Но как объяснить это четырёхлетнему ребёнку, которому было невыносимо тяжело привыкать к новым, суровым порядкам и который отчаянно мечтал быть рядом с мамой, даже такой, — и так и не дождался?
Ждать хотелось отчаянно, ведь в детском доме жизнь была далеко не сладкой. Из‑за травмы, сначала повязки, а затем пустой глазницы, её — «одноглазую» — дразнили, показывали пальцем, осыпали обидными прозвищами.
Она училась защищаться, яростно, отчаянно дралась,