— Пап, — тихо позвала она.
Мирон поднял на дочь покрасневшие, усталые глаза.
— Пап, я больше так не выдерживаю. Я вымоталась. В этом доме я как ломовая лошадь. А она… они… — голос её предательски задрожал. — Она его прикрывает, а на меня кричит. Он сегодня едва меня не ударил, а она заявила, что я сама виновата.
Мирон молча перевернул яичницу и выключил конфорку.
— Ульяна, — наконец произнёс он хрипло. — Потерпи. Закончишь учёбу — я помогу тебе. А на них… не обращай внимания. Они не изменятся. С ними спорить бессмысленно.
— А ты? — Ульяна внимательно посмотрела ему в глаза. — Как ты вообще с ними живёшь?
Он ничего не сказал. Поставил перед собой сковороду и начал есть, не поднимая взгляда. Только по тому, как дрогнула его рука с вилкой, Ульяна поняла, чего ему стоит это молчание.
Ночью она так и не сомкнула глаз. Лежала, вслушиваясь в размеренное сопение матери за стеной и приглушённый шум телевизора из комнаты брата. Думала об отце — о его бесконечном терпении, о покорности. Он тоже в плену. Просто его оковы — это долг: перед женой, которая когда-то, возможно, была другой, и перед сыном, выросшим каким-то перекошенным.
Утром Ульяна поднялась на рассвете. Сложила документы в рюкзак и вышла на кухню. Александра уже сидела за столом с чашкой чая.
— Опять посуду не вымыла? — вместо приветствия бросила мать.
— Нет, — спокойно ответила Ульяна. — Я ухожу.
— Это куда ещё? — насторожилась Александра.
— К подруге. На несколько дней.
— А готовить кто будет? Арсен завтракать захочет.
— А Арсен пусть идёт в жо.пу со своими завтраками, — ровно произнесла Ульяна, не отводя взгляда. — Вместе со своим мозгом, который у него «по-особенному» устроен.
Александра поперхнулась, закашлялась, пытаясь выкрикнуть что-то обидное, но Ульяна уже шагала по коридору. Натянула кроссовки, закинула рюкзак на плечо и вышла, громко захлопнув дверь.
Куда идти — она толком не знала. И не так уж это было важно. Главное — не видеть эту кухню, не слышать бесконечный телевизор, не драить полы под ногами этого жирного ублюдка. Пусть хотя бы несколько дней она поживёт как человек, а не как бесплатная прислуга.
Она шла через двор, усыпанный мокрой листвой, вдыхала холодный осенний воздух и чувствовала, как с каждым шагом тяжесть на плечах становится легче. Не навсегда — но хотя бы ненадолго. Дальше будет видно. Может, до вечера найдётся подработка. Может, получится договориться в деканате о вечернем отделении. Может, всё как-то сложится. А если и нет — назад, в это болото, она возвращаться не собиралась. Хватит.
Тем вечером Мирон вернулся домой и увидел непривычную картину. В квартире царил беспорядок, посуда стояла немытая, из комнаты Арсена тянуло табачным дымом. Александра сидела на кухне и ныла:
— Мирон, скажи своей дочери, чтобы домой возвращалась. Шляется неизвестно где, а у меня посуда уже второй день грязная. У меня сердце за неё болит, я переживаю, а она трубку не берёт.
Мирон медленно оглядел переполненную раковину, засаленную плиту, жену, которая даже не попыталась убрать за собой, и впервые за долгие годы ощутил злость — тяжёлую, глухую.
— А ты что? — спросил он тихо, и Александра тут же осеклась. — Посуду помыть не пробовала? Руки не отвалятся, если тарелку за собой сполоснёшь?
Она растерянно заморгала, открыла рот, но слов не нашлось. Мирон развернулся и ушёл в комнату, оставив её в тишине, которую разрывали лишь звуки стрельбы из комнаты сына.
На следующий день Мирон позвонил Ульяне. Сказал, что снимет ей квартиру до окончания учёбы. Девушка была на седьмом небе от счастья. Спустя полгода семья распалась. Оставшись вдвоём, Александра и Арсен начали постоянно ссориться. В одной из ссор Арсен поднял на мать руку, и она выставила его за дверь.