Несколько месяцев назад Марина показывала ему снимок в соцсети и, будто между делом, сказала:
— Это Андрей. Мы с ним в одном дворе росли. Представляешь, сам меня нашёл через общих знакомых.
Тогда Дмитрий лишь равнодушно кивнул. Взрослые люди иногда сталкиваются с прошлым, переписываются, встречаются выпить кофе. В этом нет ничего страшного — если, конечно, им нечего прятать.
— Дим… — Марина наконец подняла глаза на экран, и краска мгновенно сошла с её лица.
Он видел, как она торопливо опускает телефон, как мужчина у неё за спиной перестаёт улыбаться, как за пару секунд из номера исчезает вся прежняя непринуждённость.
— Домой не возвращайся, — ровно произнёс Дмитрий.
— Подожди, ты всё неправильно понял. Это совсем не то, что ты…
Он сбросил вызов.
Телефон тут же снова ожил, завибрировал, зазвонил, потом начали одно за другим приходить сообщения. Дмитрий положил его на стол так осторожно, словно это была уже не его вещь, а чужой, неприятный предмет. Несколько минут он просто сидел, не двигаясь.
На кухне едва слышно урчал холодильник. От окна тянуло сыростью. На плите стояла кастрюля со вчерашним супом. Всё вокруг оставалось будничным, почти издевательски нормальным. Только внутри у Дмитрия будто вырвали что-то большое и нужное, оставив после себя пустую, звенящую дыру.
Минут через сорок он уже ехал по трассе.
Он не взял тёплую куртку. Не посмотрел прогноз. Даже не проверил маршрут. Не подумал, что ночная дорога под дождём — не лучшее место для человека, у которого в голове гудит от боли. Он просто сел за руль и направился в сторону Львова.
Марина ещё звонила какое-то время, потом перестала. Сообщения продолжали приходить, но Дмитрий их не открывал.
За городом дождь стал сильнее. Щётки стеклоочистителя не справлялись с потоками воды, встречные фары расползались по лобовому стеклу мутными жёлтыми пятнами. На заправке Дмитрий свернул с трассы, вышел под навес и купил не кофе, а обычный кипяток в пластиковом стакане. Потом долго стоял возле машины, не чувствуя ни вкуса, ни тепла, только замечая, как мелко дрожат пальцы.
В нём было даже не бешенство. Скорее обида — тяжёлая, липкая, унизительная. Обида на самого себя за слепоту. Он вспоминал её поздние звонки, внезапно сменённый пароль, командировки, улыбки в телефон, фразы, сказанные слишком быстро и слишком спокойно. Всё ведь было рядом. Прямо перед глазами. И именно это делало боль острее.
Он мог развернуться. На самом деле хотел. Но стоило представить утро, Марину на пороге, её слёзы, объяснения, обиду в голосе, упрёки в его жестокости — и Дмитрий понял, чем всё закончится. Он опять окажется тем, кто обязан понять, войти в положение, простить, проглотить.
Он поставил стакан в подстаканник, сел за руль и снова выехал на трассу.
На выезде из небольшого посёлка дорога тянулась вдоль тёмных частных домов. Фонари светили через один, обочина была залита водой. Дмитрий сбросил скорость перед поворотом — и в тот же миг заметил женщину.
Она возникла сбоку, почти перед самой машиной. Согнутая, промокшая, с поднятой рукой, будто пыталась остановить его последним усилием.
Дмитрий резко ударил по тормозам. Машину повело по мокрому асфальту, колёса скользнули, но всё-таки она остановилась. Женщина стояла прямо перед капотом, упираясь ладонями в металл. Лицо у неё было мертвенно-бледным, волосы прилипли к щекам, куртка распахнулась на огромном животе.
— Вы с ума сошли? — Дмитрий выскочил из машины и сам испугался резкости собственного голоса. — Вас же вообще не видно!
Женщина открыла рот, словно хотела ответить, но вместо слов только сжала губы и начала оседать. Дмитрий успел подхватить её за локоть.
— Помогите, — едва слышно выдохнула она. — Ребёнок… началось.
В первую секунду он не сразу понял смысл сказанного. А потом увидел её перекошенное от боли лицо, пальцы, вцепившиеся в мокрый рукав его рубашки, и всё остальное отодвинулось куда-то далеко. Марина, Андрей, гостиница, его ночная поездка — всё превратилось в глухой шум на заднем плане.
— Где ваши родные? Телефон у вас есть?
— Разрядился… Я шла к остановке… Он выгнал меня. Мне надо было дойти…
Она снова согнулась, задышала часто, рвано, с хрипом. Дмитрий распахнул заднюю дверь, помог ей лечь на сиденье, накрыл своим пиджаком и набрал скорую. Связь на этом участке ловила плохо: голос диспетчера то проваливался в тишину, то снова появлялся. Дмитрий несколько раз повторял название посёлка, поворот, ближайший дорожный указатель. Объяснял, что женщина рожает, что рядом никого нет, что до города ещё далеко.
— Меня Алиной зовут, — сказала она, когда боль ненадолго отпустила. — Если я вдруг отключусь, вы только ребёнка…
— Не говорите так, — оборвал её Дмитрий. — Слышите? Сейчас помощь приедет.
Она посмотрела на него так, будто не могла поверить ни ему, ни этой дороге, ни дождю, ни тому, что кто-то вообще остановился.
Дмитрий включил громкую связь и выполнял всё, что говорил диспетчер. В багажнике нашлась аптечка, чистое полотенце, бутылка воды и старая клетчатая рубашка, которую он возил с собой для поездок на дачу. Руки слушались плохо, но всё же слушались. Он путался, переспрашивал, вытирал ладони о брюки, снова наклонялся к Алине, снова говорил в телефон.
Всё происходило страшно, неловко, некрасиво — и абсолютно по-настоящему. Алина плакала, ругалась сквозь зубы, умоляла его не отходить и тут же, краснея от стыда, гнала прочь. Дмитрий что-то говорил ей, чтобы она не проваливалась в панику. Потом он даже не смог вспомнить, что именно. Кажется, рассказывал, как в детстве боялся собак, как работает логистом, как у них на складе живёт сторожевой пёс по кличке Батон, который сам до смерти пугается мышей.
Алина на мгновение попыталась улыбнуться, но следующая схватка снова согнула её пополам.
Когда мальчик закричал, Дмитрий сначала не поверил, что слышит именно это. Звук был тонкий, сердитый, живой. Невероятно живой. Он осторожно завернул младенца в свою клетчатую рубашку и передал Алине. Та прижала сына к груди, закрыла глаза, и впервые за всю эту ночь на её лице появилось не мучение, а тихое, ошеломлённое счастье.
— Егор, — прошептала она. — Я же говорила тебе, что мы справимся.
Скорая приехала минут через десять или двенадцать, но Дмитрию показалось, будто прошла целая вечность. Фельдшер — крепкая женщина с короткой стрижкой и усталым, собранным лицом — быстро оценила ситуацию, коротко похвалила его и велела ехать следом в роддом, чтобы там записали данные.
В коридоре роддома Дмитрий сидел на пластиковом стуле и смотрел на собственные руки. На коже были мелкие царапины, под ногтями чернела дорожная грязь. Телефон лежал рядом. От Марины — девятнадцать пропущенных вызовов и длинная цепочка сообщений.
Он открыл первое:
«Дим, пожалуйста, давай поговорим».
Второе:
«Ты всё разрушишь из-за какой-то глупости».
Третье он читать не стал.
Домой Дмитрий вернулся уже под утро. В квартире пахло чистым бельём и пионами, которые начали осыпаться прямо на стол. Он долго стоял под горячим душем, будто пытался смыть не только дождь и грязь, но и весь этот день. Потом надел халат, сел на кухне, налил себе чаю и впервые за много часов позволил мыслям не возвращаться к Марине.
Перед глазами у него стоял мальчик, завёрнутый в его старую клетчатую рубашку. И Алина, шепчущая имя сына так, словно это имя было единственной ниткой, удерживавшей её в этом мире.
На следующий день, ближе к обеду, ему позвонили из роддома. Говорила медсестра — строго, сухо, с плохо скрываемым раздражением.
— Это вы вчера привезли Алину?
— Да, я.
— Она утверждает, что вы ей не родственник.
— Не родственник.
— Тогда всё равно приезжайте. Она хочет написать отказ от ребёнка. Сидит белая, как простыня, ничего толком не объясняет. Может, вас послушает. Вы же её привезли.
Дмитрий приехал быстро.
Алина сидела в палате у окна. После пережитой ночи она казалась совсем маленькой, почти прозрачной. Волосы были заплетены в слабую косу, на запястье синел больничный браслет. Смотрела она не на Дмитрия, а куда-то мимо — в серое небо за стеклом.
— Простите, — сказала она тихо. — Вас не должны были во всё это втягивать.
— Почему отказ? — спросил он.
Алина сжала пальцами край одеяла. В соседней палате заплакал младенец, и её лицо болезненно дрогнуло.
— Я не от него отказываюсь.