— И что же ты намерена была делать, дорогая? — с притворной мягкостью поинтересовалась свекровь. — Сидеть здесь и мед откачивать?
— А если именно так?
— Не говори ерунды, — отрезала свекровь. — Ты в этом ничего не понимаешь. К тому же Богдану срочно требуются деньги!
— Я подумаю, — вновь повторила Нина.
***
Спустя три дня Нина отправилась в погреб за мочеными яблоками. Осторожность подвела: нога соскользнула, и она кубарем скатилась с лестницы, сильно ударившись головой. Пришлось звать фельдшера. Деревенский доктор Василий внимательно осмотрел ее и заключил, что это тяжелый ушиб.
— Ей необходим покой и строгий постельный режим, — произнес он.
С тех пор Нина лежала в бабушкиной спальне и прислушивалась к тому, как за стеной муж со свекровью перебирают бумаги, разыскивая документы на ее имущество. Они были уверены, что она крепко спит…
И тогда Нина решила сыграть свою роль.
Наутро она сделала вид, будто потеряла память. Смотрела на мужа пустыми глазами, не узнавала его, не понимала, где находится. Рыдала по-детски и звала бабушку.
— Совсем плоха, — злобно шептала свекровь за стеной. — Нужно немедленно оформлять опекунство.
— А дети? — растерянно пробормотал Богдан.
— При чем тут дети? Скажем, что мать тяжело больна.
«Ну Богдан… — мысленно усмехнулась Нина. — Вот жук. Ничего, подожди».
Василий навещал ее ежедневно. И однажды, когда они остались в комнате вдвоем, он тихо сказал:
— Я вижу, ты все понимаешь, Нина. Не знаю, зачем тебе это притворство, значит, есть причины. Не бойся, я тебя не выдам.
В ответ она с благодарностью сжала его ладонь.
***
Однажды к ней заглянула соседка покойной бабушки — бывшая учительница географии Маргарита. Ей перевалило за восемьдесят, но взгляд оставался ясным, а рассудок — цепким.
Именно она поведала Нине историю бабушкиной жизни. Оказалось, в юности у той была большая любовь…
— Его звали Андрей, — рассказывала Маргарита, устроившись возле ее кровати. — Он стал для нее единственным мужчиной. Они даже расписались, да только…
В этот момент в комнату просунулась свекровь.
— Напрасно силы тратите, — холодно заметила она. — Вряд ли она вас слышит. А если и слышит, то ничего не понимает. Овощ она.
В воздухе повисло напряжение, будто кто-то уже готов был недоверчиво бросить: «Да ну?»