— Ты постарела.
Звучит почти комично, правда? Но я не ощущала себя пожилой. Я чувствовала изнеможение. От бесконечных «нужно», от его постоянных «потом», от денег, которые словно испарялись, от ответственности, которую он с лёгкостью перекладывал на меня: «ты же умная».
Меня состарили не морщины. Меня состарил человек, который так и не научился быть рядом, когда становилось скучно.
Кристина приехала минут через двадцать — но для меня это было будто целая вечность. Она взбежала по лестнице в раскрытом пуховике, с ключами в руке и лицом, полным тревоги, злости и заботы одновременно.
Увидев меня, она молча опустилась рядом на ступеньку.
— Не спрашивай ничего сейчас, — прошептала я.
— Хорошо, — ответила она. — Пошли отсюда.
Мы вышли на улицу. Морозный воздух ударил по лицу как оплеуха — и вдруг стало легче дышать. В подъезде было ощущение капкана, а снаружи — просто ночь.
В машине Кристина включила обогрев на полную мощность и протянула мне свой шарф.
— Ты дрожишь вся.
— Я не знаю теперь, что делать… — выдохнула я. Это было правдой. Всегда была той самой «решающей». А теперь — растеряна до предела.
Кристина не стала утешать банальным «всё наладится». Вместо этого она сказала:
— Сначала согреемся. Потом подумаем вместе. Сейчас ты в безопасности.
И только тогда я впервые за вечер позволила себе плакать. Беззвучно, чтобы не оставить следов своей боли в её машине.
У неё дома было тепло и пахло печёными яблоками. Она усадила меня на кухне, поставила чайник и положила передо мной полотенце.
— Снимай халат. Я тебе дам футболку и штаны потеплее. И тапочки сними — ноги промёрзли совсем.
Я сняла тапочки и посмотрела вниз: ступни розовые от холода с тонкими венками под кожей. Самые обычные ноги женщины сорока семи лет. Не старые — живые.
— Рассказывай теперь всё по порядку, — сказала Кристина после того как я немного согрелась.
Я изложила всё кратко. Не потому что нечего было рассказать — просто противно было повторять его слова вслух снова и снова.
— Он сказал… что я стала старой для него… Что ему нужны эмоции… И выгнал меня прочь… Она там у него… Никакая это не “командировка”, понимаешь?
Кристина молчала какое-то время, потом спросила:
— Документы ты забрала?
И тут во мне снова поднялась волна холода изнутри:
— Нет… У меня ничего нет при себе… Только телефон остался…
— Ладно тогда,— спокойно сказала она.— Завтра съездим вместе и всё заберём. Одна ты туда не пойдёшь точно.
Я кивнула ей в ответ… И вдруг воспоминание ударило как током: даже не образом – словами:
«Здесь я хозяин».
Хозяин? Правда?
А ведь мы же… мы ведь оформляли квартиру…
Я резко вскинула голову:
— Кристина… помнишь тот раз? Мы смеялись тогда над тем, что у моего мужа память дырявая?
— Ну да… А что?
Я сглотнула комок в горле:
— Он ведь так ничего тогда и не проверил…
Кристина прищурилась: — Что именно он упустил?
Я посмотрела ей прямо в глаза – внутри вместо боли появилось другое чувство: ясность… Будто кто-то щёлкнул выключателем света внутри головы…
— Он даже не удосужился проверить имя собственника квартиры после переоформления…
Она замерла на секунду с чашкой в руке… Потом медленно поставила её на стол:
— Оксана… ты серьёзно сейчас?
Я кивнула утвердительно:
— Помнишь два года назад у него был этот “проект”? Какой-то бизнес мутный с партнёром-невидимкой? Тогда он боялся долгов… Говорил сам: “Если накроется дело – квартиру могут забрать”. И настоял тогда переписать жильё на… — голос мой дрогнул от осознания всей картины,— …на Ларису… мою маму…
Кристина выдохнула глубоко:
— То есть юридически квартира принадлежит…
— Маме моей,— прошептала я почти беззвучно…
И тут же вспомнила тот день до мельчайших деталей: как сидели у нотариуса; как Ярослав нервно постукивал пальцами по столу; как говорил: “Это просто формальность”; как Лариса подписывала бумаги осторожно спрашивая: “Оксана, ты уверена?” А я отвечала ей тогда: “Это ради безопасности… Мы же семья…”
Мы же семья…
А теперь вот – “иди отсюда в халате”.
Кристина смотрела на меня внимательно – а потом вдруг улыбнулась чуть заметной улыбкой человека, который наконец увидел свет в конце тоннеля:
— Тогда он действительно просчитался зря…
И впервые за всю эту ночь во мне появилось чувство опоры.
Не за стены квартиры держалась я сейчас.
За справедливость держалась.
За то простое чувство правды внутри себя…
Утро наступило серое-пресерое – словно лист бумаги без текста.
Проснулась я на диване у Кристины с тяжестью внутри груди – будто ночью показали фильм ужасов со мной в главной роли,
а утром сказали: “Теперь это твоя реальность”.
На кухне уже пахло кофе.
Кристина стояла у плиты:
– Сперва позавтракаем,— сказала она.— Потом к Ларисе съездим за документами.
Потом к нему.
Спокойно.
Без истерик.
Как план действий прозвучало это слово – «спокойно».
Мама жила недалеко.
Она открыла дверь тоже в халате – но нормальном таком,
домашнем человеческом,
а не моём затасканном «для выброса».
Увидев меня – сразу всё поняла без слов:
матери ведь чувствуют сердцем…
– Оксаночка… – прошептала она тихо…
И опять слёзы подкатывали к горлу,
но рядом была Кристина –
и это удерживало меня от распада…
Мы прошли внутрь,
Лариса поставила печенье на стол –
как всегда делает это,
когда волнуется…
Потом посмотрела прямо мне в глаза серьёзным взглядом:
– Он правда?.. Такое сделал?..
– Да, мам…
Долгое молчание повисло между нами…
Потом мама поднялась,
открыла шкаф
и достала ту самую папку —
ту самую «на всякий случай», которую берегла годами…
– Вот здесь всё есть,— тихо произнесла она.— Я ведь тебе говорила когда-то:
бумаги романтики лишены —
зато иногда они спасают жизни…
Я взяла папку —
руки задрожали…
От осознания того,
что всё происходящее —
не сон…
Мама присела напротив
и очень тихо добавила:
– Знаешь что самое обидное?
Он всегда был уверен:
ты никуда от него не уйдёшь…
Потому что ты терпеливая…