Наконец он негромко добавил:
— Я сегодня, возможно, вернусь поздно.
И вышел.
Ни одного вопроса — зачем я копаюсь в ящиках, что за бумажки у меня в руках, почему я вообще стою посреди кухни с таким лицом. Он не потянулся к чекам, не попросил показать, не насторожился. Повёл себя так, словно всё происходящее было совершенно обычным. Словно эти квитанции и должны были лежать на виду, если человеку нужно, чтобы однажды их всё-таки нашли.
Эта догадка ударила резко, почти физически. Я отодвинула табурет, и его ножка с неприятным скрипом прошлась по линолеуму.
А вдруг он вовсе не скрывает? Вдруг, наоборот, оставляет мне дорожку? Не говорит прямо, потому что не хватает смелости, но подбрасывает знаки — в карманах, в кухонных шкафах, в старой жестянке с мелочью. Так поступает человек, который не способен произнести вслух главное и потому начинает оставлять за собой следы.
Только следы чего именно?
К обеду я уже сама себя ругала за эти мысли. Сидела в бухгалтерии, заносила данные из накладных, сверяла суммы, проверяла таблицы, а перед глазами всё равно всплывало одно и то же слово: Лесная. Наш офис помещался на первом этаже старого жилого дома. За окном тянулась вереница грязноватых машин, входная дверь то и дело хлопала от сквозняка, в дальнем углу тоненько и назойливо пищал принтер. Самый обычный рабочий день. Документы. Штампы. Цифры. Серые папки. И среди этой ровной будничной мути одна мысль металась во мне, как муха, бьющаяся о стекло.
Во время перерыва Максим подсел ко мне со своим контейнером и, прищурившись, спросил:
— Ты чего такая? Обед без соли?
Я попыталась улыбнуться.
— Так заметно?
— Вид у тебя, как у человека, который считает совсем не те цифры.
Максим работал у нас второй год, отвечал за снабжение и никогда не ходил вокруг да около. Нос у него был явно когда-то сломан, это бросалось в глаза сразу, а на рукаве рабочей куртки постоянно держалось одно и то же пятно краски — будто он из принципа не собирался его отстирывать.
Я немного помолчала, потом спросила:
— Максим, ты Лесную знаешь? В старом районе.
— А чего её знать? — он открыл крышку контейнера. — Старые дома, дворы крошечные. У бывшей тёщи там сестра когда-то жила.
От еды пахнуло гречкой и котлетами.
— А почему спрашиваешь?
— Да просто так. Вспомнилось.
Максим пожал плечом.
— Там на углу аптека неплохая была. И ещё киоск с детскими товарами рядом. Всё для малышей: пелёнки, смеси, бутылочки. Народу вечно полно.
Он говорил спокойно и жевал, а моя ладонь, лежавшая на столе, сама собой медленно сжалась в кулак.
— Для малышей? — переспросила я.
— Ну да. А что?
— Ничего.
После этого я уже не смогла есть.
Вечером я не пошла домой. Вместо этого свернула к остановке, откуда ходил автобус в тот старый район. В моём решении не было ни смелости, ни разумности. Просто сидеть и ждать, пока правда сама приобретёт форму, я больше не могла. Небо опустилось низко, серое и тяжёлое, как мокрая простыня. В автобусе пахло пылью, влажной одеждой и какой-то приторной дешёвой сладостью. Я стояла у окна и смотрела, как за стеклом меняются вывески, как новые высотки постепенно уступают место облезлым пятиэтажкам, как дорога становится темнее и уже.
Лесная встретила меня дворами, где каждый звук кажется ближе, чем должен. Здесь хлопок подъездной двери будто обращён лично к тебе. На углу и правда оказалась маленькая аптека с потускневшей зелёной вывеской. Чуть дальше, за хлебным ларьком, стоял павильон детских товаров. Рядом — подъезд с синей облупившейся дверью. Всё было до обидного обычным. И именно это било больнее всего. Тайны редко выбирают красивые декорации.
Я вошла в аптеку.
Колокольчик над дверью звякнул так тонко, что у меня неприятно свело зубы. За стеклянными витринами теснились коробочки, тюбики, упаковки. За прилавком девушка с туго стянутыми волосами перебирала какие-то бумаги.
— Скажите, пожалуйста, — начала я, и собственный голос показался мне слишком сухим. — У вас можно восстановить кассовый чек, если он потерялся?
Она подняла на меня глаза.
— За какую дату?
Я запнулась.
— А если дату точно не помню?
— Тогда вряд ли получится.
Разумеется. А что я собиралась ей объяснить? Здравствуйте, мой муж почему-то бывает в месте, где ему, кажется, нечего делать, вы случайно не знаете, что это значит?
Я вышла и остановилась у подъезда. Металлическая ручка оказалась холодной и шершавой. Изнутри потянуло варёной капустой, старым домом и сыростью. По лестнице кто-то медленно спускался, держась рукой за перила.
Это была полная пожилая женщина в очках на цепочке. Она посмотрела на меня пристально, но без тревоги — так смотрят люди, которые привыкли встречать в подъезде чужих и по лицам угадывать, какая беда их привела.
— Вы к кому? — спросила она.
Я открыла рот и вдруг поняла, что ответа у меня нет.
— Я… человека ищу.
— Здесь многие кого-нибудь ищут.
Она уже миновала меня на пару ступенек, но вдруг остановилась.
— Фамилию назовите.
И я назвала фамилию мужа. Не свою — его.
Женщина медленно повернулась ко мне всем корпусом. По её лицу скользнуло что-то едва заметное, быстрое, как тень от проходящего облака.
— А вы ему кто?
Вопрос звучал просто. Но в нём уже почти содержался ответ.
— Жена, — сказала я.
Она сняла очки, протёрла стёкла краем халата и снова надела.
— Вот оно как.
Голос у неё был мягкий, но тепла в нём не было. Скорее усталое принятие, будто такого развития событий она ожидала давно и теперь лишь убедилась, что ожидала не зря.
— Простите, — выдохнула я. — Может быть, я ошиблась…
— Не вы ошиблись.
Она немного помолчала, потом кивнула вверх.
— Поднимайтесь. Только тихо. Девочка после температуры.
Девочка.
Я так крепко сжала перила, что ноготь больно впился в кожу. Девочка. Максим говорил про товары для грудничков. Чеки были из аптеки, из детского павильона, из продуктового. Девочка. Сколько ей? Кто она? Почему рядом с этим всем — фамилия Игоря?
Лестница вдруг показалась бесконечной.
В квартире стояла духота. Тёплый тяжёлый воздух, мерное тиканье часов, запах кипячёного белья и чего-то лекарственного, сладковатого. Я осталась у порога, даже не сняв ботинки, и смотрела в узкий коридор: старая тумбочка, крючки на стене, куртка, висящая сбоку. Не Игоря. Женская, дешёвая, вытертая на локтях.
— Проходите, — сказала женщина. — Я Валентина Сергеевна.
Комната оказалась маленькой. На диване, под тонким пледом, лежала девушка. Не ребёнок. Очень молодая — да. Но уже совсем не та «девочка», которую успело нарисовать моё воображение на лестнице. Тонкие запястья, заострённый нос, родинка у крыла носа, небрежно собранные волосы. У стены стоял стул, а на нём — рюкзак с надорванной лямкой.
Девушка приподнялась на локте и посмотрела на меня без малейшего удивления.
— Вы всё-таки пришли, — сказала она.
Не спросила, кто я. Не сказала, что я ошиблась дверью. Значит, обо мне знали.
Во рту у меня стало сухо.
— Вы меня ждали?
— Не именно вас.
Она села ровнее и подтянула плед к коленям.
— Но кого-то из вашего дома — рано или поздно.