Полинины учебники, тетрадки, пакеты с крупой, котлеты на завтра — всё это почему-то не помещалось в короткое выражение «устроиться на работу». Словно забота о доме не считалась трудом только потому, что за неё никто не платил и в ней не было ни выходных, ни больничных.
Но Ольга Викторовна смотрела на неё так прямо, что Марина вдруг поняла: привычные объяснения сейчас прозвучат жалко.
— Я подумаю, — выдавила она.
— Думать можно до старости, — ответила соседка. — Ты лучше позвони.
Внизу хлопнула подъездная дверь. По лестничной клетке прокатился чей-то голос, глухой и растянутый эхом. Марина непроизвольно скомкала листок в ладони, а через секунду торопливо спрятала его в карман фартука. Она никому ничего не сказала. И даже сама себе не смогла внятно объяснить, что именно произошло в эту минуту. Только, возвращаясь на кухню, вдруг почувствовала: у фартука теперь не просто карман. Там появилось укромное место.
К обеду всё снова стало обычным. На плите негромко побулькивал суп, мокрое бельё на балконе висело тяжёлыми складками и пахло сыростью, Полина устроилась на диване и разложила перед собой цветные карандаши. Татьяна Ивановна сидела возле окна и чистила яблоко, снимая кожуру длинной, почти безупречной спиралью. Тонкая лента падала в миску, и Марине почему-то показалось, что в этом доме так же можно снимать время — слой за слоем — и складывать куда-нибудь в сторону.
— Ольга опять к тебе цеплялась? — спросила свекровь, не отрываясь от яблока.
— Нет. С чего вы взяли?
— В глазок видела. Стояли там, перешёптывались.
Марина сняла кастрюлю с конфорки и переставила на подставку.
— Она сказала, что у них работа есть.
— Какая ещё работа?
Нож в пальцах Татьяны Ивановны застыл на мгновение. Не резко, без угрозы. Просто кухня в ту же секунду будто изменила температуру. Даже Полина перестала возиться с карандашами и подняла глаза на мать.
— В швейной мастерской. Им люди нужны.
— А здесь, значит, люди уже не нужны?
Произнесено это было почти ласково. В этом и была сила Татьяны Ивановны: она никогда не повышала голос без нужды. Её слова звучали так, будто в них заключалась очевидная житейская правда, а любое возражение выглядело пустой прихотью.
— Я только сказала, — тихо ответила Марина.
— И что ты там будешь делать? Сидеть где-то целыми днями? А ребёнок? А обед? А я?
Последнее слово прозвучало тише остальных. И именно оно легло тяжелее всего.
Полина провела карандашом по диванной обивке.
— Мам, ты правда будешь работать?
Марина раскрыла рот, но ответ не нашёлся. Потому что речь была уже не о мастерской. И даже не о деньгах. Вопрос упирался в другое: имеет ли она право хотеть чего-то, что не связано с чьим-то удобством, тарелкой, лекарствами или выглаженной рубашкой.
Татьяна Ивановна дочистила яблоко до конца и только тогда посмотрела Марине прямо в лицо.
— Андрею это не понравится.
Марина ничего не сказала. Зато внутри, где-то под рёбрами, начало подниматься густое, жаркое чувство. Это был не крик и не желание спорить. Что-то иное. Пока без названия.
С Андреем она заговорила вечером. Не потому, что заранее выбрала подходящую минуту. Он просто пришёл, бросил ключи на тумбочку, сходил умыться, затем сел за кухонный стол и, как обычно, спросил, что будет на ужин. Тогда Марина, не присаживаясь, стоя у плиты и чувствуя, как край фартука неприятно трёт шею, сказала:
— Ольга Викторовна предложила мне работу.
Сначала он даже не понял.
— Какую работу?
— В швейной мастерской. У них одна женщина ушла.
— А-а.
Андрей отломил хлеб, макнул его в подливу и кивнул так, будто ему сообщили, что завтра, возможно, пойдёт дождь.
— И что?
— Не знаю. Думаю.
Только после этих слов он поднял на неё глаза. На кухне размеренно щёлкали часы. Суп ещё дымился, но Марину от его запаха уже подташнивало. Тёплый воздух застоялся, стал плотным и тяжёлым, как бывает перед грозой, хотя за окном было совершенно спокойно.
— Ты это серьёзно? — спросил Андрей.
— А что в этом такого?
— Да ничего. Просто я не понимаю, когда ты собираешься всем этим заниматься.
Она посмотрела на него внимательно. Вот оно. Не «ты хочешь?». Не «тебе это важно?». Не «может, тебе и правда стоит попробовать?». Только — когда ты собираешься это делать. Будто перед ним сидела не жена, а расписание домашних обязанностей, в которое некуда было вставить новый пункт.
— Наверное, как все, — сказала Марина.
— Все — это кто?
Он не усмехнулся, не повысил голос. Спросил ровно, устало, тем своим мирным тоном, который раздражал её куда сильнее любого крика.
Из комнаты вышла Татьяна Ивановна. Видимо, начало разговора она всё-таки услышала, потому что сразу села напротив сына, положила руки на стол и перевела взгляд с Андрея на Марину.
— Я же говорила, — произнесла она. — Ольга Викторовна только воду мутит.
— Мам, погоди, — сказал Андрей.
— А чего ждать? Девочка ещё школьница. Дом на ком держится?
— Полина уже не маленькая, — негромко возразила Марина.
— Конечно. Восемь лет — совсем взрослая. Можно ключ на шею повесить и пусть сама сидит.
Марина застыла. Эта манера всегда срабатывала безотказно: взять чужую мысль, довести её до грубости, а потом с победным видом спорить уже с этой грубостью.
— Я не это имела в виду.
— А что? — Татьяна Ивановна чуть наклонилась вперёд. — Ты хочешь, чтобы я на старости лет бегала по магазинам, таскала сумки и у плиты стояла?
— Вы и сейчас иногда готовите.
— Иногда. Когда нужно помочь. А не жить вместо тебя твоей жизнью.
Андрей провёл пальцем по краю тарелки. Его широкая ладонь замерла. Вмешиваться он не торопился. Он вообще никогда не спешил в такие минуты. Сначала мать выскажется, потом Марина устанет, потом всё само как-нибудь рассосётся. И дом снова станет удобным, привычным, без лишних разговоров.
— Я хочу просто попробовать, — сказала Марина.
Голос получился тише, чем она рассчитывала. Но не сорвался.
— Чего тебе не хватает? — спросил Андрей.
— Себя.
Он нахмурился.
— Это как понимать?
— Так и понимать.
Сразу никто не ответил. Только часы продолжали отмерять секунды. Да ещё Татьяна Ивановна вдруг положила ложку на стол чуть громче, чем требовалось.
— Какие слова пошли, — сказала она. — Наберутся теперь всякого…
— Мама, — коротко произнёс Андрей.
— А что мама? Я неправду сказала? Семья есть. Муж есть. Ребёнок есть. Крыша над головой есть. Живи да радуйся. Так нет же, надо ещё себя искать.
«Живи да радуйся». Марина когда-то тоже пыталась убеждать себя этими словами. Когда отказалась от курсов, потому что Полина всё время болела. Когда не взяла подработку, потому что Андрею было неудобно забирать ребёнка из школы. Когда у Татьяны Ивановны начались проблемы с давлением, и весь дом окончательно лёг Марине на плечи — так основательно, будто там ему и полагалось находиться по праву.
Она убрала со стола тарелку Андрея. Потом взяла свою — пустую. На неё Марина так ничего и не положила.
— Я решу до завтра, — сказала она.
И вышла из кухни раньше, чем кто-то успел ей ответить.
В ванной было тесно, прохладно и, наконец, тихо. Марина задвинула щеколду, опустилась на край ванны и уставилась на полотенце, перекинутое через дверь. Оно было чистым, но всё равно пахло влажной плиткой и миндальным мылом. Этот запах она знала слишком хорошо. Запах единственного места в квартире, где можно запереться хотя бы на несколько минут — и то не для отдыха, а просто чтобы никто не попросил принести чай.
В трубе тонко, почти жалобно звенела вода. Марина вытянула перед собой руки и задержала взгляд на бледном рубце у запястья. Старый след, оставшийся ещё с тех времён, когда она только училась.