Утро, как и множество других, пришло в дом тихо. Эту тишину Марина давно научилась беречь сильнее любых обещаний и разговоров. Она стояла возле плиты, медленно водила ложкой по кастрюле с детской кашей и прислушивалась, как квартира постепенно оживает. За стеной Егор с грохотом уронил учебники, Полина в своей кроватке тихонько тянула какую-то песенку. Ради этих звуков Марина и находила в себе силы вставать каждый день.
Андрей появился на кухне без приветствия. Налил кофе, сел, тут же склонился над телефоном. Марина поставила перед ним тарелку. Он даже не взглянул в её сторону.
— Андрей, нам надо поговорить, — негромко произнесла она, опускаясь на стул напротив.
— И снова о чём? — спросил он, не отрывая пальца от экрана.
— О нас. О том, что творится в нашей семье. Мне кажется, мы уже давно разучились слышать друг друга.
— Марин, только не с утра. У меня и без этого голова трещит.
Она крепче обхватила ладонями чашку. Фарфор был слишком горячим, почти обжигал кожу, но Марина не выпускала его. Так она всегда пыталась удержаться за что-то реальное, когда внутри всё начинало осыпаться.
— Я не устраиваю скандал. Я прошу. Прошу уже десять лет. Может, хоть однажды ты дослушаешь меня до конца?
— Да слышу я тебя. Просто ты каждый раз заводишь одно и то же. Мама, мама и снова мама. Она немолодая женщина, Марина. Вдова. Неужели нельзя проявить к ней хоть немного терпения?
Марина откинулась на спинку стула. За окном тянулся мелкий, унылый дождь — такой же серый и бесконечный, как её попытки достучаться до мужа. Эти ответы она знала заранее. Сейчас он снова начнёт говорить, что у его матери тяжёлая судьба, что она добрая, просто резкая, что вырастила сына одна и потому заслуживает особого отношения.
— Вчера при Егоре она назвала меня приживалкой, — сказала Марина. — При нашем сыне, Андрей. Ему одиннадцать. Он уже всё понимает.
— Мама не хотела тебя обидеть. У неё просто такой юмор.
— Юмор? Одна и та же издёвка на протяжении десяти лет — это теперь юмор?
Андрей наконец поднял глаза. Марина не увидела в них ни раскаяния, ни участия. Только досаду человека, которого выдернули из привычного удобства.
— Слушай, я не намерен становиться между тобой и матерью. Она у меня единственный по-настоящему родной человек.
— А я кто? А дети?
— Это другое. Ты же сама понимаешь.
Марина действительно понимала. С пугающей ясностью. «Другое» означало второстепенное. Не центр жизни, а дополнение к ней. Всё в их доме вращалось вокруг Валентины Андреевны, будто вокруг солнца, и спорить с этим порядком было бесполезно.
В кухню заглянул Егор, и разговор мгновенно оборвался. Марина заставила себя улыбнуться, подошла к сыну, поправила воротничок его рубашки. Егор смотрел на неё слишком внимательно для ребёнка, почти по-взрослому, словно пытался прочесть то, что она прятала за улыбкой.
— Мам, ты расстроилась?
— Нет, Егорка. Всё в порядке. Садись завтракать, каша остынет.
Она повернулась к окну. Дождь всё так же шуршал по стеклу. И надежда, что Андрей когда-нибудь всё-таки поймёт её, тоже ещё не исчезла. Пока не исчезла.
Ровно в полдень позвонила свекровь. Как обычно, без приветствия, без вопроса, удобно ли говорить, — сразу с распоряжений. Марина ответила и заранее внутренне приготовилась слушать.
— Марина, торт заказан?
— Да, Валентина Андреевна. Три яруса, как вы просили. С белыми розами.
— С какими ещё белыми? Я же сказала — кремовые! Ты меня вообще слушала? Немедленно позвони и измени заказ. И скатерти тоже. Я фотографии видела: они бледно-голубые, а должны быть молочного оттенка. Это совершенно разные вещи, хотя тебе, конечно, такие тонкости недоступны.
— Валентина Андреевна, скатерти выбирал Андрей. Это было его решение.
— Андрей в этом ничего не понимает, он мужчина. А ты женщина, вот и займись организацией как следует. Или ты даже праздник нормально устроить не можешь?
Марина прикрыла глаза. Телефон в её руке будто стал тяжелее, пальцы побелели от напряжения. За спиной Полина складывала башню из кубиков, и каждый кубик, падая на пол, отдавался стуком в висках.
— Хорошо. Я всё переделаю.
— Ещё бы ты не переделала. И платье себе найди приличное. В прошлый раз рядом с нормальными женщинами ты выглядела какой-то бесцветной молью.
Марина сбросила звонок и ещё какое-то время стояла без движения. Потом открыла в телефоне список дел: торт, скатерти, цветы, рассадка гостей, семейный подарок, украшение зала, дополнительные закуски. Двадцать три пункта. И каждый — на ней.
Вечером Андрей вернулся домой. Марина решила попробовать ещё раз.
— Андрей, звонила твоя мама. Она требует заменить и скатерти, и торт. Может, ты сам с ней поговоришь?
— Марин, ну сделай так, как она хочет. Ей исполняется шестьдесят, для неё это важный день. Потерпи ещё чуть-чуть.
— Чуть-чуть — это сколько? Ещё десять лет?
— Не раздувай из этого трагедию.
— Я не раздуваю. Я просто спрашиваю. Настанет день, когда мои чувства для тебя будут иметь хоть какое-то значение?
Андрей провёл рукой по подбородку. Этот жест Марина ненавидела особенно сильно. Он всегда означал одно: разговор закрыт, её слова снова превращены в раздражающий фон.
— Давай вернёмся к этому после юбилея. Сейчас правда неподходящее время.
— После юбилея появится что-нибудь новое, — тихо сказала она. — Потом — новый повод отложить разговор.