Сегодня в меню значились котлеты по-киевски — любимое угощение Богдана, требующее усидчивости и аккуратности.
Нож методично стучал о разделочную доску, отбивая сухой, почти безжалостный ритм, будто отсчитывал последние секунды их прежней жизни. С каждым движением будто отрезался очередной пласт прошлого, превращаясь в бесполезную кучу воспоминаний, которые теперь не стоили и гроша.
Она бездумно соединяла фарш со специями, мысленно рисуя привычную картину: как Богдан переступает порог, как растягивает губы в своей обязательной, пустой улыбке. Как произносит: «Что у нас на ужин?», даже не пытаясь встретиться с ней взглядом — в её глазах он давно перестал искать что-либо важное. Его всегда больше волновала сытость, чем чувства, и в этом, пожалуй, заключалась вся примитивная суть их брака.
Оксана обмакнула аккуратно слепленную котлету в яйцо, затем тщательно покрыла её панировкой. На сковороде зашипело масло, разбрасывая горячие брызги; одна капля больно ужалила кожу, но Оксана даже не вздрогнула. Эта резкая боль оказалась кстати — она проясняла голову и не позволяла провалиться в вязкую жалость к себе.
Оксана обмакнула заготовку в яйцо и щедро обваляла в сухарях. Масло вновь яростно зашипело, и ещё одна капля обожгла руку, однако она лишь крепче сжала лопатку. Телесное жжение действовало отрезвляюще, удерживая её от слабости.
Старый холодильник гудел своим привычным басом, мясо шкворчало на огне — эти звуки давно стали фоном их семейного существования.
Никакой романтики, никаких глубоких бесед — только нескончаемая бытовая круговерть, высасывающая силы. И в центре этой кухни — женщина в запачканном фартуке и с алыми кружевными трусами, водружёнными на голову, как знамя протеста.
Абсурдность происходящего помогала ей не сломаться. Стоило бы снять этот нелепый «головной убор» — и она, вероятно, сползла бы на холодный пол, разрыдавшись. Но сейчас она держала роль. Она была актрисой в театре абсурда, а сцена требовала полной самоотдачи.
Щелчок ключа в замке прозвучал, словно стартовый выстрел. Оксана не шелохнулась: рука уверенно перевернула котлету, доводя корочку до безупречной золотистости. Даже месть, по её убеждению, должна выглядеть эстетично.
Замок щёлкнул ещё раз, и звук эхом прокатился по коридору. Оксана продолжала спокойно работать лопаткой, не позволяя ни единой эмоции прорваться наружу. Всё должно быть идеально — иначе затея теряла смысл.
— Оксаночка, я дома! — голос Богдана прозвучал бодро и чересчур громко для их тесной квартиры, будто он намеренно заполнял собой всё пространство. — Есть хочу зверски! В подъезде такие ароматы, что слюнки до первого этажа текут!
В прихожей зашуршали пакеты, глухо стукнулись о пол ботинки, раздался тяжёлый вздох — как у человека, совершившего подвиг. Привычные бытовые звуки, которые раньше Оксана не замечала, теперь отзывались в ней сигналами вторжения. Он ступил на её территорию, уверенный в собственной правоте и её бесконечном терпении.
— Проходи, дорогой, — ответила Оксана удивительно спокойно, почти нежно. — Помой руки, всё готово, остывает.
В ванной зашумела вода; он фыркал, плескался, щедро заливая зеркало брызгами.
Оксана аккуратно разложила котлеты по тарелкам, добавила пышное пюре и украсила его кружочками солёного огурца. Безупречная картинка семейного уюта — достаточно было одного слова правды, чтобы она рассыпалась.
Она встала спиной к дверному проёму, поправляя фартук и ощущая, как кружевная ткань плотно облегает волосы. Шаги Богдана — тяжёлые, шаркающие — неумолимо приближались.
— О-о-о! — протянул он, входя и шумно втягивая воздух. — Вот это ужин! Ты настоящая волшебница, Оксана, спасительница моя!
Даже не взглянув на неё, он проследовал к своему месту во главе стола. Богдан грузно опустился на стул — тот жалобно скрипнул — и тут же схватил вилку, позабыв о всяком приличии. Аппетит и привычка сделали своё дело, превратив его в сосредоточенный на еде механизм.
Не удостоив её взглядом, он уселся поудобнее и принялся за еду. Воспитание капитулировало перед голодом.
Оксана медленно обернулась, наблюдая, как он отправляет в рот внушительный кусок. Он жевал торопливо, с явным наслаждением, довольно щурясь.
— М-м-м… Потрясающе. Такая сочная, просто тает, — пробормотал он с полным ртом, осыпая скатерть крошками.
— Как день прошёл, дорогой? — поинтересовалась Оксана, оставаясь у плиты.
Она сложила руки на груди, словно строгий инспектор. Алые ленточки покачивались у её висков при каждом вдохе. Богдан потянулся за хлебом, не отрывая взгляда от тарелки.
Скрестив руки, она продолжала наблюдать. Красные бантики едва заметно дрожали. Богдан, по-прежнему сосредоточенный на еде, нащупал хлеб и отломил кусок.
— Да сплошная беготня, эти квартальные отчёты совсем измотали, Юрий опять на планёрке распекали… — завёл он знакомую песню, которую Оксана могла повторить слово в слово.
Ища глазами солонку, он наконец поднял взгляд.
Сначала ему открылся её подбородок, затем плотно сжатые губы. Потом — глаза, холодные и неподвижные, как февральский лёд. А дальше взгляд медленно пополз выше, к линии волос.
Время будто споткнулось. Богдан застыл с хлебом в руке, словно в игре «море волнуется раз». Его глаза распахнулись, превращаясь в два круглых зеркала растерянности. Нижняя челюсть поползла вниз, демонстрируя недожёванный кусок.
Кухня замерла вместе с ним. Богдан не шевелился, будто кто-то нажал паузу. Его лицо выражало чистое, животное недоумение.
Он уставился на кружево. На кокетливый бантик над её левым ухом. На ластовицу, венчающую её голову подобием короны. В его сознании сталкивались несовместимые образы: привычная Оксана, аппетитные котлеты и женские трусы на её голове.
— Гх… — вырвался у него странный звук, больше похожий на кваканье.
Котлета, не успевшая быть проглоченной, будто решила покинуть организм, поражённый шоком. Она встала поперёк горла, перекрыв ему дыхание.