Лицо Богдана стремительно меняло оттенки: сперва налилось розовым, затем потемнело до густо-багрового и в конце стало цвета перезрелой сливы.
Он захрипел, вцепившись пальцами в горло, и уронил кусок хлеба на пол. Вилка звякнула о тарелку, брызнув соусом в стороны. Оксана наблюдала за происходящим с невозмутимостью античной статуи. Она даже не подумала приподняться, чтобы постучать его по спине или протянуть стакан воды.
— Что случилось, Богдан? — осведомилась она, и в её голосе звенел холодный металл. — Не прожевал? Слишком большой кусок?
Богдан закашлялся, глаза наполнились слезами, из груди вырывались сиплые звуки, напоминающие лай простуженного дворового пса. Он беспорядочно размахивал руками, тыча дрожащим пальцем в её голову, пытаясь что-то произнести, но выходило лишь жалкое шипение.
Богдан продолжал заходиться кашлем, слёзы текли по щекам, а из груди рвались хриплые, лающие звуки. Он метался, указывая на неё, стараясь выговорить слова, но вместо речи получался только сиплый свист.
— Или фасон не по душе? — невозмутимо продолжила Оксана, приближаясь к столу. — Я решила, что это твой сюрприз. Нашла в правом кармане пальто. Подумала, примерю сразу — порадую тебя, проявлю внимание.
Наконец Богдан сделал судорожный вдох с всхлипом. Воздух со свистом ворвался в лёгкие, возвращая ему способность говорить.
— Окса… Оксана… — прохрипел он, вытирая рукавом мокрые от удушья глаза. — Сними это… Немедленно сними! Ты что, с ума сошла?
— А что не так? — она демонстративно поправила лямку, будто это была выбившаяся прядь. — Размер, конечно, не мой. В висках давит, тесновато. Но ради красоты и романтики можно потерпеть. Ты ведь ценишь красивое бельё? Мы же за эстетику, правда?
Она перегнулась через стол, вторгаясь в его личное пространство. Алый бант качнулся прямо перед его пунцовым носом. Богдан шарахнулся так резко, что едва не опрокинул стул. В его глазах читался неподдельный, первобытный ужас. Это был не страх разоблачённого изменника — так смотрит человек, внезапно осознавший, что живёт рядом с безумной.
Она снова наклонилась к нему, нарушая все границы. Красный бант покачивался у самого его лица. Богдан отпрянул, едва удержав равновесие. Взгляд его был полон настоящей паники — не разоблачения он боялся, а того, что жена тронулась рассудком.
— Оксана, ты всё не так поняла! — выкрикнул он, срываясь почти на фальцет. — Это не то! Это… это мамины!
На кухне воцарилась звенящая тишина, в которой отчётливо слышалось гудение проводов. За стеной сосед с упорством продолжал сверлить бетон, добавляя происходящему абсурдности. Оксана медленно моргнула, переваривая услышанное.
— Твоей мамы? — тихо переспросила она. — Галины? Заслуженного педагога?
Перед её внутренним взором возник образ свекрови. Галина — женщина строгих нравов и внушительных форм, убеждённая, что брюки на женщине — это вызов обществу и шаг к моральному падению. Она предпочитала просторные платья в мелкий цветочек и бельё, которое при желании могло сойти за парашют.
— Богдан, — произнесла Оксана, и в голосе её зазвучала реальная угроза, — если уж врёшь, спасая себя, делай это хотя бы правдоподобно. Твоя мама и вот это? — она постучала пальцем по кружеву у себя на голове. — Это как балерина в шахте. Несовместимо. Ты меня совсем за дурочку держишь?
— Клянусь чем угодно! — взвыл Богдан, вскакивая и начиная метаться по тесной кухне, словно зверь в клетке. — Она вчера приезжала в город! Мы встречались!
Он тараторил, запинаясь, размахивал руками, будто пытался убедить не только её, но и саму судьбу.
— Сказала, что влюбилась! В соседа по даче, Мирона! Ну ты его знаешь — лысый, с усами, бывший военный! У них роман!
Он продолжал сбивчиво объяснять, глотая слова и отчаянно жестикулируя, словно от скорости речи зависела его жизнь.
— Сказала, что влюбилась! В соседа по даче, Мирона! Лысый такой, с усами, бывший военный! У них всё серьёзно!
Оксана сидела неподвижно, увенчанная алым кружевом, словно шутовской короной.
— И дальше что? — холодно поинтересовалась она. — Решила передать ему свои трусы через тебя? Как через почтового голубя?
— Нет! — Богдан схватился за голову, взъерошив волосы. — Она купила их в бутике возле моего офиса! Сказала: «Хочу почувствовать себя молодой и дерзкой, хочу жить по-настоящему». Но пакет забыла в машине, когда я отвозил её на вокзал! Оставила на заднем сиденье!
Он замер, тяжело дыша, и посмотрел на жену с отчаянной мольбой.
— Через час позвонила в панике. Боялась, что отец увидит покупку, если я привезу её открыто, и поднимет скандал. Попросила спрятать.
Спрятать надёжно и отвезти на дачу в выходные, когда отец будет на рыбалке. Я сунул пакет в карман, собирался потом переложить в бардачок… и забыл. Понимаешь? Забыл! Оксана, позвони ей! Прямо сейчас!
Лицо его блестело от пота, рубашка прилипла к спине. Он выглядел растерянным, жалким и совершенно не похожим на героя тайного романа. Оксана смотрела на него и ощущала, как ледяной ком внутри начинает трескаться, пропуская наружу истерический смех.
История звучала настолько нелепо и абсурдно, что вполне могла оказаться правдой. Даже самый искусный лжец не сочинил бы подобное за считаные секунды под давлением. Для такого нужна фантазия писателя, а Богдан едва справлялся с поздравительными открытками коллегам.
Рассказ был до того безумным в деталях, что обретал оттенок достоверности. Ни один мужчина не придумал бы подобный бред мгновенно. Это требовало литературного таланта, которого у Богдана отродясь не было.
— Ладно, — произнесла Оксана, принимая решение.
Она медленно сняла кружевной «чепчик». Волосы рассыпались по плечам, но её это не заботило. Алый лоскут лёг на стол рядом с недоеденной котлетой и пятном соуса. Картина получилась почти сюрреалистичной.
Оксана взяла телефон; пальцы слегка подрагивали. В списке контактов она выбрала «Галина». Палец завис над кнопкой вызова. Богдан затаил дыхание, прижавшись к подоконнику, словно ожидал приговора. Гудки тянулись мучительно долго. Первый. Второй. Третий.
— Алло? — прозвучал в трубке бодрый, энергичный голос.
— Галина, добрый вечер, это Оксана, — произнесла она, не отрывая тяжёлого взгляда от мужа.