Когда раздавался телефонный звонок, Богдан невольно вздрагивал. Однако в трубке чаще слышались либо ошибшиеся абоненты, либо навязчивая реклама.
— Алло… Екатерина? — порой едва слышно произносил он, цепляясь за крошечную надежду.
— Богдан, это Оксана, соседка. Открой, я молока принесла, — отвечал знакомый голос.
Оксана ставила банку на стол и смотрела на него с тихим сочувствием.
— Ну что, не звонят? — осторожно интересовалась она.
— Звонят, — отвечал он, пряча взгляд. — Просто заняты… скоро приедут за мной…
Она тяжело вздыхала, прекрасно понимая, что это самообман. Ей было известно: дочери давно сменили номера, а Екатерина, уехав за границу, только ставит свечи в храме «за здоровье врагов», потому что простить его до конца так и не сумела.
Когда-то Богдан воспринимал тот скромный «вечерок» как унижение. Теперь же он отдал бы всё, лишь бы снова оказаться за тем столом, ощутить ладонь Екатерины на своём плече, услышать голос тестя — пусть даже строгий и непреклонный.
Он садился за стол, разламывал зачерствевший хлеб. Когда-то свободу он искал в чужих объятиях, а теперь этой свободы оказалось слишком много — она сдавливала грудь. Освобождение от обязанностей обернулось пустотой без любви.
— У соседа дом горит — всё село сбегается, а когда у Богдана душа в огне — никто и не заметит, — перешёптывались женщины возле магазина.
Он подходил к окну. На улице молодой отец держал за руку малыша. Ребёнок смеялся и тянулся к нему с доверием. Богдан прижимался лбом к холодному стеклу и только теперь осознавал: ребёнок — не ноша, от которой можно избавиться. Это тонкая нить, удерживающая человека от окончательной пустоты.
В его жизни эта нить оборвалась — вместе с детьми, со всеми женщинами, с каждым когда-то брошенным в сердцах «я не понимаю».
По ночам он ложился на холодную постель прямо в одежде. Заснуть было страшно: вдруг не проснётся, а дверь заперта изнутри, и тишина в доме будет стоять не один день, прежде чем кто-нибудь насторожится.
Однажды в воскресенье, когда над селом разливался колокольный звон, он впервые за долгие годы вынул из шкафа чистую рубашку — ту самую, что когда-то купила Екатерина. Ткань постарела, пропиталась сыростью, но для него это стало почти священным действием.
Аккуратно застегнув пуговицы, он вышел из дома и направился к храму, ступая медленно и часто останавливаясь, будто собираясь с силами перед каждым новым шагом.