– Необычное решение. Откуда оно?
Я лишь развёл руками — не знал, что ответить. Раньше никто не интересовался тем, как я размышляю.
Раздался звонок. Класс вскочил, заскрипели стулья. Мирон произнёс:
– Василий, задержись на минутку.
Я подумал, что попал впросак. Что-то натворил и сейчас получу выговор. Но он просто подошёл ко мне, присел на край парты и сказал:
– Последний — не значит худший. Запомни это.
Тогда я не понял смысла его слов. Осознал лишь спустя годы.
Он умел распознавать таких, как я. Каждый год встречал их — по сутулой спине, по взгляду в пол и рукам, спрятанным в рукава свитера. И давал то, чего никто другой не давал: внимание. Терпение. Возможность быть замеченным.
Он вызывал нас последними — чтобы мы могли собраться с мыслями без спешки и паники. Чтобы страх не мешал говорить.
Три года подряд я выходил к доске последним. Садился на тот самый стул и отвечал ему на вопросы. И понемногу — почти незаметно для себя — начал расправлять плечи, поднимать голову выше и говорить увереннее.
К выпускному я уже знал точно: хочу стать учителем. Таким же, как он.
***
После одного из уроков я сказал:
– Максим, останься ненадолго.
Максим замер у выхода из класса. Остальные ученики вышли в коридор; мы остались вдвоём. Он стоял с натянутыми на ладони рукавами и избегал моего взгляда.
– Что рисуешь? – спросил я спокойно.
Он пожал плечами:
– Да так… ничего особенного.
– Я видел твои рисунки: птицы… много птиц.
Он молчал в ответ. За окном слышались голоса младших школьников — у них была физкультура во дворе школы. Солнечные лучи пробивались сквозь стекло, подсвечивая пыльные вихри воздуха.
– Ну и что? – произнёс он едва слышно.
– Просто хотел узнать, – ответил я так же тихо.
Он впервые посмотрел мне прямо в глаза — взгляд полный сомнений… но там было ещё что-то: тревога или надежда? Иногда эти чувства трудно различить.
– Можно идти?
– Конечно.
Он вышел из класса, а я остался стоять у доски напротив старого деревянного стула с резной спинкой — того самого стула Мирона, который после его смерти я принёс сюда из лаборантской и больше не трогал все эти годы.
Иногда мне казалось: он всё ещё рядом — сидит у батареи с чашкой чая и наблюдает за моими уроками; кивает одобрительно или хмурится при ошибках…
Я повторял его слова каждый раз при виде очередного тихого ученика на задней парте; каждый раз вызывал их последними; каждый раз усаживал их на этот стул перед классом…
Не все они становились педагогами впоследствии… но некоторые начинали держать осанку ровнее… некоторые смотрели прямо в глаза… некоторые находили свой голос…
И этого было достаточно…
***
В апреле состоялось родительское собрание: стандартная программа — оценки, дисциплина, подготовка к экзаменам… Всё шло по привычному сценарию: типичные вопросы от родителей – типичные ответы от меня…
Мама Максима пришла последней – Оксана её звали… Женщина лет сорока с небольшим или чуть старше… усталая… с тёмными кругами под глазами… руки потрескавшиеся…
Она извинилась за опоздание – задержалась на второй смене работы…
Когда собрание завершилось и родители начали расходиться, я подошёл к ней – она как раз складывала блокнот обратно в сумку:
– Как Максим? – спросил я первым.
Она удивлённо посмотрела на меня – родители редко ожидают инициативы от учителя…
– А что с ним?
– Просто интересуюсь… Как он дома себя чувствует?
Она помолчала немного… убрала прядь волос за ухо… Я заметил мелкие порезы на её руках – такие бывают у тех, кто трудится за станком или швейной машиной…
Наконец она сказала:
– Замкнулся он после того как отец ушёл год назад… Раньше болтал без умолку обо всём подряд… А теперь приходит домой – сразу в комнату закрывается… Молчит всё время… Я уже не знаю что делать…
Потом добавила тише:
– Работаю допоздна… Мы почти не видимся… Утром ухожу — он ещё спит… Вечером прихожу — уже заперт у себя… Живём будто соседи какие-то… Иногда кажется: теряю его совсем… а сделать ничего не могу…
Я сказал:
– Он рисует…
Она нахмурилась:
– Что?
– На уроках рисует птиц в тетрадях… Очень хорошо рисует…
Она смотрела на меня так удивлённо будто услышала невозможное…
– Я этого даже не знала…
– Теперь знаете…
Оксана кивнула молча… взяла сумку… направилась к двери… но вдруг остановилась:
– Спасибо вам… За то что заметили…
И ушла…
А я остался один среди перевёрнутых вверх ногами стульев и следов мела на полу… За окном сгущались сумерки; фонари вспыхивали один за другим…
Сколько подобных разговоров было у меня за все эти годы? Десятки? Сотни?
Родители приходили ко мне даже не подозревая о том, что их дети рисуют птиц или сочиняют стихи или мечтают о чём-то сокровенном…
Они работали до позднего вечера ради еды и одежды для своих детей – но упускали главное: дети исчезали незаметно для них самих…
Моя мама тоже ничего об этом не знала до самой своей смерти… Не знала о том стуле возле доски… О том внимании Мирона ко мне тогдашнему мальчишке с опущенными плечами…
Но я её никогда ни в чём не обвинял…
Она старалась как могла…
Просто этого оказалось мало…
***
Через неделю снова попросил Максима задержаться после занятий…
На этот раз он стоял у двери иначе: напряжения стало меньше; плечи опустились; взгляд стал спокойнее…
— Присаживайся,— предложил я ему жестом указав на тот самый стул возле доски…
Он перевёл взгляд со стула обратно на меня… немного помедлил… затем сел без слов…