– Я хочу тебе кое-что рассказать, – начал я. – О себе. Если ты не против.
Он промолчал, но я видел по его глазам: он слушает. Внимание в них было сосредоточенным и открытым.
Я подошёл к окну. Отсюда просматривался школьный двор — безлюдный, только в углу дворник собирал прошлогоднюю листву. Апрель выдался тёплым, снег растаял рано.
– Когда мне было шестнадцать, я сидел на последней парте. В этой же школе. В этом самом классе. Меня будто не существовало.
Я говорил неспешно, тщательно подбирая слова. Это оказалось непросто — делиться личным. За все эти годы я привык быть учителем: а учителя не жалуются своим ученикам, не показывают слабость и уж точно не признаются в том, что когда-то сами были потерянными.
Но иногда это необходимо.
– Отец пил. Мама работала на двух работах без выходных. Дома я старался быть незаметным — научился двигаться тихо, ничего не просить и не мешать другим жить. В школе всё было похоже: меня вызывали по списку, я отвечал шёпотом, получал троечку и снова исчезал в тени. Три года — как сквозь туман прошли.
Максим внимательно следил за мной взглядом.
– А потом появился один учитель физики — Мирон. Он преподавал здесь же, в этом кабинете. Сидел вот на этом стуле, – я указал на старый деревянный стул у доски. – И он всегда вызывал меня последним — специально обходил алфавитный порядок.
– Почему? – спросил Максим почти неслышно.
– Потому что понимал меня. Знал: таким детям нужно чуть больше времени — чтобы собраться с мыслями, перестать бояться собственного голоса и поверить в то, что тебя никто не осудит за попытку говорить вслух.
Повисла пауза; где-то за окном каркнула ворона.
– Он часто повторял одну фразу: «Последние – это не значит худшие». Я запомнил её навсегда.
Максим сглотнул слюну; его пальцы нервно теребили рукав свитера — жест до боли знакомый мне.
– Я не понимаю… Зачем вы мне это рассказываете?
Я отошёл от окна и сел за учительский стол с потёртой поверхностью и следами от маркеров на крышке.
– Потому что вижу тебя… И узнаю себя прежнего: такого же молчаливого… такого же незаметного… уверенного в том, что лучше бы его никто не замечал вовсе…
Он поднял глаза; в них мелькнуло что-то едва уловимое — как рябь по воде после брошенного камня.
– Вы правда были таким?
– Был… Целых три года… Пока один человек меня наконец увидел… И этого оказалось достаточно…
Между нами повисла густая тишина; я ждал её окончания терпеливо.
Максим поднялся со своего места и медленно прошёлся вдоль класса до стенда с фотографиями выпускников прошлых лет.
– Мама говорит… говорит, что я изменился после того как папа ушёл… Что раньше был другим…
– А ты сам как считаешь?
Он пожал плечами:
– Не знаю… Может быть… может быть я всегда был таким… Просто раньше делал вид…
Я подошёл ближе и стал рядом с ним:
– Хочешь знать одну вещь? Притворяться тоже требует усилий… Иногда даже больше сил уходит на маску, чем на то чтобы быть собой… А когда сил уже нет – маска слетает сама собой… И остаётся только ты настоящий…
Он повернулся ко мне лицом; серые глаза светились внутренней усталостью человека, который слишком долго заглядывал внутрь себя:
– И тогда что делать?
– Рисовать птиц… если хочется рисовать птиц… Отвечать у доски без страха… Постепенно распрямлять плечи… Этого вполне достаточно…
Он молчал долгое время. Потом произнёс:
– Можно идти?
Я кивнул:
– Конечно…
Он дошёл до двери кабинета и остановился перед тем как выйти:
– Спасибо… – сказал он почти шёпотом и вышел за порог.
Я остался один среди парт и весеннего воздуха из приоткрытой форточки с запахом мела и солнца апреля…
Старый стул у доски стоял там же где всегда — деревянный с резной спинкой…
Я подошёл к нему ближе и провёл пальцами по узору резьбы: листья…
Мирон рассказывал когда-то давно: этот стул он привёз из деревни своей бабушки… Ему было больше века…
Семь лет назад Мирон ушёл из жизни… Но этот стул никогда не пустовал после него…
И пока я здесь — пустовать он не будет…
***
Май пролетел незаметно среди консультаций перед экзаменами, пробных контрольных и бесконечных проверок тетрадей учеников. Максима я видел только на уроках — оставлять его после занятий больше нужды не было: он начал меняться сам по себе… медленно… почти незаметно… словно весна вступала в силу день ото дня…
Руки всё реже прятались в рукава свитера; взгляд всё чаще поднимался от парты к доске; однажды он даже ответил вслух ещё до того как его вызвали — тихо и немного сбивчиво… но всё-таки ответил…
Я ничего ему тогда не сказал — ни похвалы ни замечания… просто кивнул одобрительно да продолжил урок как обычно…
И продолжал вызывать его последним — так же как когда-то делали для меня…
В конце мая Максим принёс мне тетрадь с рисунками — положил её молча на стол после урока и вышел из класса прежде чем я успел открыть рот…
Вечером дома я развернул обложку…
Птицы…
Сотни птиц разных форм и размеров: воробьи вперемешку с чайками; вороны рядом с неизвестными мне видами пернатых; они сидели на ветках или взмывали вверх над землёй или клевали невидимые зёрна…
А между ними мелькали человечки – маленькие фигурки людей со взглядами устремлёнными вверх…
На последней странице была надпись рукой Максима: «Спасибо, что заметили».
Я сидел у себя дома – в однокомнатной квартире старой постройки пропитанной запахом книг да одиночества – смотрел на эту тетрадь под звуки вечерней музыки из соседнего окна…
Мне исполнилось пятьдесят четыре года…
Никогда женатым не был… Детей тоже нет… Ни сада ни дачи ни семьи по выходным дням…
Была только эта работа…
Эти классы…
Эти тихие ребята где-то там позади всех парт…
И этого хватало сполна…
***
Выпускной девятых классов назначили на двадцать пятое июня. Жара стояла уже неделю подряд; актовый зал превратился в настоящую паровую баню – кондиционер сломался ещё год назад да так никто его чинить толком и не собирался… Родители обмахивались программками вручения аттестатов; выпускники мучились от жары в своих парадных костюмах…
Как обычно я стоял у стены сбоку сцены – наблюдал за тем как директор произносит напутственные слова выпускникам; завуч вручает грамоты отличникам; классные руководители украдкой вытирают слёзы платками или ладонями рук…