— Я к нему не притрагивалась, — ответила я уверенно. — Поищите среди вещей Богдана. В шкафу, на верхней полке. Я его уже сто лет в глаза не видела.
— Врёшь! — сорвалась свекровь на визг. — Я всё там перевернула! Нету! Ты его своему любовнику отдала, чтобы хвастаться! Думаешь, мы не догадываемся, что ты сюда мужиков таскаешь?
И она опять метнулась в спальню. Оттуда донёсся грохот выдвигаемых ящиков, шорох пакетов на антресолях. Лицо у меня пылало от унижения. Она копается в моей спальне, перебирает моё бельё, а я сижу, будто язык проглотила.
Николай тяжело вздохнул и потянулся к карману за папиросами. Спохватившись, что в доме не курят, он убрал пачку обратно.
— Ты уж извини нас, Анастасия, — неожиданно произнёс он. — Но тот ключ для нас дорог. Дед воевал в партизанах, там, может, награды какие, медали — точно не знаем. А ключ — как память о нём. Если исчез — беда.
— Я понимаю, Николай, — тихо ответила я. Я всегда так его называла. — Но я правда его не брала.
— А это что? — свекровь выскочила из спальни, размахивая галстуком. Тем самым, синим в полоску, который я подарила Богдану на годовщину. — Чей он? Это не Богдана! Он такие не носит! У него строгий, чёрный, выходной! А это — чужой!
Я смотрела на галстук и чувствовала, как меня загоняют в угол. Он принадлежал Богдану. Но скажи я, что он ушёл, — значит, признать, что он меня бросил. Скажи, что живёт здесь, — свекровь всё равно решит, что я вру.
— Это Богдана, — едва слышно произнесла я. — Он надевал его на день рождения к Ларисе.
— Не ври! — закричала она. — Я Ларису спрашивала! Она сказала, Богдан был в синем свитере! А ты мне про галстук!
Я прикрыла глаза. Значит, она уже и Ларису успела расспросить. Настоящее расследование.
Валентина подошла вплотную. От неё пахло потом и злостью.
— Слушай внимательно. Если сейчас не скажешь, где ключ и кто у тебя ночует, я вызываю участкового. Сообщу, что ты квартиру обчищаешь, пока мужа нет. Придёт, составит протокол, соседей расспросит. Тебе это нужно? Богдан потом спасибо не скажет. Говори по‑хорошему.
У меня задрожали пальцы. В голове стучало одно: только не милиция. Только не позор на весь дом. Валентина узнает — с ума сойдёт.
— Ладно, — сказала я, поднимаясь. — Я покажу. Убедитесь сами, что я ничего не брала.
Я направилась в спальню. Свекровь следом, не отставая ни на шаг. Николай остался в кресле, лишь повернул голову в нашу сторону.
В комнате стоял старый шкаф‑купе, доставшийся нам от прежних хозяев. Богдан часто закидывал на верхнюю антресоль всякий хлам, который жалко было выбросить. Ключ вполне мог оказаться там. Я взобралась на табурет, с трудом дотянулась до дверцы, распахнула её. Сверху тут же посыпалась пыль, старые газеты, коробка из‑под обуви.
— Ну что ты там копаешься? Доставай! — подгоняла снизу Валентина.
Я стащила тяжёлую коробку. Внутри — старые грамоты Богдана, дипломы, какие‑то металлические безделушки. Поставив её на пол, я снова полезла наверх, нащупала тряпку и потянула на себя.
И вместе с ней вниз, прямо к ногам свекрови, шлёпнулась сумочка. Маленький лакированный клатч вишнёвого цвета. Дорогая вещь. Я такие никогда не носила — и повода нет, и денег жалко.
От сумочки потянуло сладкими, приторными духами — теми самыми, от которых у меня всегда начинала болеть голова. Это был аромат Романы.
Я застыла, глядя на клатч. Сердце будто замерло, а затем заколотилось в горле, перехватывая дыхание. Зачем он здесь? Как он сюда попал?
— Ну? Нашла? — свекровь оттеснила меня плечом, наклонилась и подняла сумочку. — Это ещё что такое? Твоя? Я у тебя такой не видела.
Она щёлкнула замком. Клатч раскрылся. Внутри — автомобильные ключи, брелок с эмблемой «Мерседеса», которого у нас никогда не было, ярко‑красная помада, зажигалка и сложенный вчетверо листок бумаги.
Валентина развернула его, пробежала глазами по строкам — и побледнела.
— Николай! — крикнула она. — Иди сюда!
Он медленно поднялся с кресла и подошёл к двери спальни. Свекровь сунула ему записку.
— Читай! Адрес! Это она своему хахалю пишет!
Николай надел очки, висевшие на шнурке, и долго всматривался в неровные буквы. Потом посмотрел на меня. В его взгляде не было злости — лишь растерянность.
— Да это же адрес Романы, — тихо сказал он. — Твоей подруги. Той, что на рынке работает, у мясников. Помнишь, Валентина, она к нам заходила, пироги приносила? Романа.
Тишина повисла в комнате такая, что слышно было, как тикают часы на кухне.