В памяти всплыло, как я стояла у прилавка, выбирая ту самую рыбу. Прикидывала, где урезать расходы в следующем месяце, чтобы позволить себе покупку. Старалась, воображая их довольные лица за столом.
И вдруг внутри словно что‑то щёлкнуло. Громко, отчётливо — будто натянутая струна, державшая моё терпение, не выдержала и лопнула.
Я поднялась без единого слова.
— Maria, вы куда? Обиделись? — удивлённо окликнули меня.
— Да что вы, я же о гигиене говорю!
Я не обернулась. Подошла к её месту, уверенно собрала тарелку, приборы и бокал.
— Эй, вы что делаете? — Elena испуганно отпрянула.
— Устраняю возможные риски, — произнесла я ровно, не повышая голоса. — Если мой дом для тебя — зона биологической опасности, я не могу подвергать угрозе твоё драгоценное здоровье.
Посуду я отнесла на кухню и опустила в раковину так, что металл звякнул. Затем открыла верхний шкафчик, где лежал мой запас «на всякий случай» — для дачи или вылазок на природу. Взяла необходимое и вернулась.
Elena сидела с приоткрытым ртом.
— Вот. Приятного аппетита.
С глухим стуком я поставила перед ней банку шпрот — прямо в жестяной упаковке, не вскрывая. Рядом положила батон «Бородинского» в заводской плёнке с цветной клипсой.
— Это ещё что? — Elena растерянно захлопала ресницами, переводя взгляд с банки на меня.
— Это образцовая стерильность.
Я говорила спокойно, без тени улыбки.
— Консервы стерилизуют при температуре сто двадцать градусов. Внутри — вакуум, ни одна бактерия не выживает. И главное — человеческие руки к содержимому не прикасаются. Всё делает бездушный механизм.
Из кармана фартука я достала одноразовую пластиковую вилку в прозрачной шуршащей упаковке — осталась после летнего пикника.
— А вот прибор. Герметично запечатан. Я его не мыла, не вытирала и даже не дышала рядом. Можешь не волноваться.
Taras подавился картошкой. Он переводил взгляд с жены на банку шпрот, сиротливо красовавшуюся посреди праздничной скатерти, и его лицо постепенно наливалось краской — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от неловкости.
— Maria, ну зачем вы так… — Elena поморщилась, но в голосе уже звучала неуверенность. — Я ведь не говорила, что у вас грязно. Просто упомянула о предосторожностях. Зачем доводить до абсурда?
— Это не абсурд, Elena. Это уважение к гостю.
Я вернулась на своё место и аккуратно расправила салфетку на коленях.
— Ты призналась, что боишься есть мою стряпню, потому что я пожилая и могу не заметить пятна. Сказала, что тебе неприятны мои ножи и разделочные доски. Я услышала тебя. Не хочу, чтобы ты мучилась, выискивая микробы в каждой тарелке. Ешь фабричное — там есть и гарантия качества, и штамп технического контроля.
Подняв бокал, я посмотрела на сына:
— Ну что, Taras? За встречу?
Он виновато взглянул на супругу. Но аромат свежего укропа и нежной рыбы оказался сильнее семейной солидарности.
— Да, мам. Спасибо. Рыба потрясающая, честно.
Одиночество «чистюли»
Мы продолжили ужин.