Мы ужинали. Тарас подкладывал себе ещё, вымакивал хлебом ароматный масляный соус от салата, довольно щурился. Я наблюдала, как постепенно спадает напряжение, накопившееся за рабочие дни, как смягчаются его черты. В этой еде была забота — и он ощущал это всем существом.
А Елена просто сидела.
К шпротам она так и не прикоснулась. Сперва нарочито отвернулась к окну, будто её всерьёз заинтересовал тюль. Затем, когда запахи за столом стали особенно ощутимыми, она всё же потянулась к пакету с хлебом.
Щёлк.
Застёжка отлетела. Она вынула один ломтик — аккуратно, двумя пальцами — и принялась жевать его всухую.
Её «территория безопасности» на деле оказалась пустой и безжизненной.
Наверное, стоило бы испытать злорадство. Но его не возникло. Вместо этого появилось странное, звенящее ощущение — будто я наконец протёрла запотевшие стёкла и увидела происходящее без искажений.
— Мам, а можно мне немного с собой? — попросил Тарас, когда ужин подходил к концу.
— Завтра на работу возьму.
— Конечно, сынок. Сейчас найду контейнер.
— Только вымойте его с содой!
У Елены это вырвалось мгновенно. Рефлекторно. Как лай на проезжающую мимо машину.
Я остановилась в дверях кухни, затем медленно повернулась. Посмотрела на неё прямо — спокойно, без раздражения, даже с оттенком сочувствия.
— Елена, — произнесла я тихо. — В этом доме порядок устанавливает хозяйка. Если мои представления о чистоте тебе не подходят, можешь приносить свою посуду. Или вовсе не приходить. Но перемывать за мной контейнеры я больше не позволю. В чужой дом со своими правилами и средствами не ходят.
Она вспыхнула, уже открыла рот для возражения, но наткнулась на тяжёлый взгляд мужа. Тарас ничего не сказал. Однако в его молчании читалась усталость — от бесконечных «пшиков», салфеток и замечаний. Елена осеклась.
Послевкусие
Через час они собрались.
Тарас уезжал с полным пакетом домашней еды. Крепко обнял меня, наклонился к уху:
— Мам, извини. Я знаю, она перегибает. Поговорю с ней.
Елена сухо кивнула и даже постаралась надеть обувь так, чтобы не коснуться коврика.
Я закрыла за ними дверь. Замок щёлкнул.
Вернулась в комнату. Среди остатков ужина, грязной посуды и смятых салфеток на столе стояла нетронутая банка шпрот — словно металлический монумент стерильности.
Я убрала её в шкаф. Пусть постоит. Вдруг снова приедут.
Перемыла посуду — свою любимую, с золотистой каймой. Тщательно вытерла тем самым полотенцем. Задержалась взглядом на своём отражении.
Женщина пятидесяти с лишним лет. Не санитарный инспектор, не клининговая бригада и уж точно не «биологическая угроза».
Просто мама. И хозяйка.
И вдруг стало удивительно легко. Словно вместе с мусором я вынесла из квартиры что-то тяжёлое, липкое, чужеродное — то, что давило на плечи весь вечер.
А вы бы как поступили? Промолчали бы ради семейного спокойствия, пока гостья обеззараживает вашу заботу? Или тоже ограничились бы сухим пайком? Ведь уважение — это блюдо, которое подают… нет, не холодным. Его подают обоюдно.