— Я сказала правду, — Лариса выпрямилась, скрестив руки на груди. — Твоя Марта была обычной деревенской швеёй. Богдан мог бы выбрать себе кого-то получше, из достойной семьи. Но он остановился на тебе, глупец. А ты даже благодарности не проявляешь. Сидишь тут со своим платьем, будто оно святыня какая-то. Нормальные Марьяны уважают свекровь, помогают по хозяйству, детей рожают. А ты только и знаешь, что работаешь да в телефоне зависаешь.
— Уважать? — переспросила Марьяна. Её голос стал ниже и твёрже. — Вы хотите, чтобы я вас уважала?
Она бережно положила испорченное платье на стол — прямо на свежую скатерть, которую Лариса постелила утром. На белой ткани остались пятна грязи.
— Ты что творишь?! — взвизгнула Лариса. — Это же льняная скатерть! Я её из Италии привезла!
— Правда? — Марьяна взглянула сначала на скатерть, затем снова на свекровь. — Какая досада. Видимо, рука дрогнула.
Произнесла она это с таким хладнокровием, что у Ларисы отвисла челюсть.
В этот момент хлопнула входная дверь — в квартиру вошёл Богдан. Он был в приподнятом настроении: получил премию на работе, коллеги поздравляли, начальник пожал руку. Но увидев застывших посреди кухни жену и мать, он остановился у порога.
— Что здесь происходит? — осторожно спросил он, переводя взгляд с одной женщины на другую.
Лариса мгновенно изменилась: плечи опустились, губы задрожали, глаза наполнились слезами. За годы она довела этот приём до совершенства.
— Богданчик! — всхлипнула она и бросилась к сыну. — Твоя жена… Она не в себе! Посмотри только! Я ей всего лишь сказала прибраться в шкафу… А она набросилась! Скатерть испортила! Кричит на меня!
Богдан машинально обнял мать за плечи, но его взгляд задержался на платье на столе. Он узнал ткань сразу же: помнил слёзы Марьяны после похорон Марты; как она гладила вышивку и говорила о том, сколько души вложила мама в это платье.
— Мама… — произнёс он медленно и отстранился от неё чуть назад. — Это мамино платье… свадебное Марьяны… Как оно оказалось здесь?
Лариса замерла: она не ожидала такого поворота событий и того внимания к «какой-то тряпке», когда мать вся в слезах перед ним стоит.
— Богданчик… это просто старые вещи… Их давно пора было выбросить! Я ведь стараюсь для вас обоих! В квартире всё завалено этим хламом…
— Вы выбросили моё платье в мусорный бак… — голос Марьяны звучал спокойно и ровно. — А потом ещё прошлись по нему ногами… нарочно… чтобы восстановить было невозможно…
Богдан перевёл взгляд с жены обратно на мать; в его глазах медленно проступало осознание происходящего.
— Мама… скажи честно… Ты это сделала?
Лариса попыталась снова разыграть страдание через слёзы, но сын жестом остановил её попытку.
— Без спектаклей… Просто ответь: да или нет?
Лариса выпрямилась; выражение жалости исчезло с её лица без следа – осталась лишь холодная злость.
— Да… выбросила… И правильно поступила! Сколько можно носиться с этой приживалкой? Она пришла в нашу семью – пусть забудет про свою прежнюю жизнь! Ты мой сын – а не её собственность! И нечего так смотреть!
Богдан стоял неподвижно; перед глазами проносились пять лет брака – пять лет постоянного вмешательства матери: советы без просьбы о них, критика без повода и требования без меры… Пять лет – за которые весёлая и открытая Марьяна превратилась в бледную тень самой себя… Он всё списывал то на усталость от работы, то ещё на что-нибудь – лишь бы не видеть очевидного…
— Богданчик… ну ты же понимаешь… я ведь только добра тебе желаю… Эта девчонка тебе не пара…